Свет — информация без сообщения.

Маршалл Маклюэн 1 Мы заправились и погнали наконец так быстро, что впрыскивали бензин прямо в модемы, вгоняли электрический динозаврий сок с размаху             в мозжечок сквозь дырку в черепе, наскоряк побитую лазером, чтоб розетка ввинчивалась в самую кость, — так внутреннее сгорание не разнесет нам кипящую мозговую жижу по всей карте пепла, на которой мелкий шрифт (который никто никогда не читает) гласил: Стойте!                       Поздно.                                  Уже никак. Миля за милей мимо летят опустошенные поля. Теперь мы знаем так много, что знание опрокинуло познание, и открытия налетают так быстро, что не осмыслишь. 2 Слишком много точек в логической модели, где как бы в точку — это делать из точек Бога, а из их соединения — порождающую силу для новых точек, которые вдруг захочешь создать — может, торговать, как дикими лошадьми, что спариваются под дождем на границе лесов. Выдуто, распродано, сношено — будто электромагнитное поле вдруг смигнуло, щелкнуло или схлопнулось через жопу хлобысть в бродяжий спад, плюх, и наобум относительное давление падает — ух, тут и смещающийся центр хаоса — для нас не столько квантовый шлеп, сколько понтовый скок, что не вполне достиг даже края Рая, почти реконструированного из первоначальных кусков, несмотря на то, что инструкцию выбросили вместе                с коробкой. Нас бросили там, где мы оказались: перегоревшие в лабиринте крысы, уже не выбраться                из углеродных клеток, крутятся в гиперпространственных доменах, как биоботные белковые цепочки, пристегнутые к тем же точкам, что мы наделали, и к любой обнаруженной точке. Однако ж мы поразительно невдалеке от божества, можно докричаться, несмотря на бесхребетный цинизм и калечащую иронию нашего века. 3 Ему исполнился полтинник в полумесяц начала марта, и после десятка лет без снов — пустого, недостижимого или просто ничем не памятного — он увидел сон в ту ночь рожденья — о карманном                 чудище Чаризарде. Зарядившись пламенем, Зард в своем пироманьем раже набрал столько очков, серьезно поражая мишень многонационального капитализма, что несколько свежих слияний вообще-то разлились. Стало быть, для него сон был хорош, добр бесстыдно и неограниченно — накопившаяся ярость высвободилась пылающим разором, тут, конечно, не без первобытного шарма — но чувак, понимаешь, это ж, типа, фантазия, залетный залет в Высокое Одиночество и прочие пункты назначения, увы, не реальные: боль убиваешь пилюлями и пытаешься поверить, что однажды вступишь в эту мифическую веселую шайку бандитов-троцкистов, что бродит по горам, освобождая богатеев от нераспределенных излишков и раздавая их беднякам. Черт, в его возрасте надо лишь верить, чтобы даже стремиться к безгрешности в этом обрюзглом позорище культурного потреблятства с его запертыми дверьми и дешевыми восторгами. Спайсер, ты возжег лампаду: в центре творенья вопиет тяга к забвенью. Да и кто поставит тебе на вид, если ты наконец сдашься и нафантазируешь шамана на коленях с обсидиановым ножом, чтоб резать глотку псалмопевцу. Тот умоляет: «Нет. Прошу тебя. Я лютеранин». Шаман улыбается по-доброму и рассекает               сонную артерию, поясняя эдак по-дзэнски невнятно — научился по фильмам               о боевых искусствах: «Ага, а я — сумчатое». Врубись, какие у него непостижимо четкие               деконструированные удары, но кровь есть кровь, на что бы ни указывал стиль, и кровь эта мешается с бензолом в горящей реке, дым клубится вокруг плутониевых дверных ручек и тут же ослепляет десятифунтовых крыс, что кормятся в помойных своих яслях. Чтоб избежать всей этой мутирующей пакости —               нафантазированной, не забыл? — шаман, оседлав тучи с лососевыми брюшками, отплывает прочь на закате, пока не оседает высоко на широколистном клене в глубине глухомани. Сто лет шаман собирает кровь через спутанные               корни дерева, вытягивает ее из горностаев, медведей, танагр,               черепах, кротов — из всех существ, что умирают в сладостной тени клена, — а потом отправляет ее назад, частицей и волной, в тело/дыханье певца, чтобы щели в Небесах залатались к заре, а спящим детям никогда не снилось, как близко               подступили они к смерти. Шаман умирает при переливании (блин, мои красные кровяные тельца в массовом смятенье), а жизнь во всей ее неумолимой обыденности продолжается. Часть вторая: Жизнь в подлинном вихре

Существенные задачи, с которыми мы сталкиваемся, нельзя решить на том же уровне мышления, на котором мы были, когда их ставили.

Альберт Эйнштейн