ИЗ ЛЕРМОНТОВА

Памяти Аркадия Штейнберга

В начале сентября на волжской воле так ветрено. Гудит осина в поле и лесопилка в Белом Городке. Воняет креозотом, формалином, по радио: «По взгорьям и долинам…» И мы спускаемся к реке. Погрузим рюкзаки в устойчивую лодку, уложим поплотней крупу, тушенку, водку. Мотор забарахлит, потом свое возьмет. Плывите мимо нас, тверские деревеньки, нам некуда спешить. Теперь уж помаленьку — обратный ход. Он кутается в новую штормовку, и мне не проявить смекалку и сноровку — только пассажир. Закурим, поглядим на мимолетный берег: «Читай-ка „Валерик“, как славно, что Валерик нам денег одолжил!» Он говорит, что «жизнь постиг, судьбе, как турок иль татарин»[10], равно за все он благодарен… «Да что там, Женя, я — старик. Но как бы вам сказать? Ведь старость совсем не то, что мните вы…» — «Да, все признанья таковы. А как понять?» Теперь осталось до дома ничего совсем. Все это было между тем, в те времена, когда он с нами мог пошутить, погоревать. Над среднерусскими лесами начало осени. Опять трава пожухла. Вон и трактор чего-то бьется на меже, доказывая свой характер. А небо в лучшем неглиже — такая облачная тонкость. И вот последняя подробность: обедали, он сел к столу и мне сказал: «А ту строфу из Лермонтова я запомнил, поверишь ли, в пятнадцать лет и этот повторял завет везде — в издательствах, на полустанках, в окопах и госпиталях, в удачах, а равно в отставках, на пересылках, в лагерях. И вот теперь все то же, то же я говорю, дай повторю… Теперь и свериться негоже по старому календарю. Ты думаешь, что старость это?.. А старость просто ближе к тем. Пойдем дойдем до сельсовета и попрощаемся затем». А через час внезапный холод, сиверко, тьма и мокрота. Ты думаешь, что жив, что молод, что где-то люди, города, и кровию артериальной кипит колеблющийся вал… О, если б на платформе дальней опять я одиноко стал и в ожидании отъезда подумал: «Больше никогда…» О, как свободно, страшно, тесно небесная блестит слюда. Ни слова больше. Снисхожденьем и мертвых можно оттолкнуть. «И беспробудным сном заснуть С мечтой о близком пробужденьи?»

НАД ФОНТАНКОЙ

Над Фонтанкой развал и разруха, Дом на Троицкой тоже снесен, Вылезает мерзавец из люка — Волосат, до пупа обнажен. На груди его синею вязью — Серп и молот, двуглавый орел, Самогоном набухли подглазья, На висках золотой ореол. Душной ночью идет он к собору, На облезшую бронзу плюет И навстречу родному простору Ненавистную песню поет. Капитальный ремонт и разруха, Довоенная заваль и дичь, ГПУ, агитпроп, голодуха Залегли под разбитый кирпич. И оттуда тяжелою пылью На развалины сели мои — Отлетающая эскадрилья В боевой предрассветной крови. Рассыпайся же, многоэтажный Дом презрения, кражи и лжи, Невский сумрак, сырой и бесстрашный, Заползает в твои этажи. Возвращайся, дитя и бродяга, В подворотню, где баки гниют. Все, что надо — судьба и отвага — Этой ночью тебя признают. Дом на Троицкой — темные флаги На развалинах веют, клубясь, И летят в подворотню бумаги, Чернокнижьем твоим становясь.

ЗА КРУЗЕНШТЕРНОМ

В. Беломлинской

Все как было. За стрелкой все те же краны, лесовоз «Волгобалт» за спиной Крузенштерна, только время все круче берет нас в канны и вот-вот завершит окруженье, наверно. На моем берегу отлетела лепнина, а на том перекрашен дворец в изумрудный… На глазах этот город еще коллективно завершает свой пасмурный подвиг безумный. Он толкает буксир по густому каналу и диктует забытые ямбо-хореи, он хотел, чтоб судьбина его доконала — как угодно, — он шепчет: «Абы скорее!» Для чего это все! Как чертил его зверский императорский коготь на кожаной карте, как вопил ему в ухо заросшее дерзкий и ничтожный мятежник в смертельном азарте? Для чего здесь Григорий загрыз Николая? Отчего эта жилка до капельки бьется? Поселение гуннов? Столица вторая? Только первая! Ибо второй не живется. Все уехали… Даже и я (что неважно), никуда не прибьешься, ничего не изменишь. Только в темном дворе окликаешь протяжно и грозишь незнакомке, что до нитки разденешь. А она-то согласна, но медлит чего-то… Все пустое, как окна при вечном ремонте. Будет срок — и повесят на Доску почета или даже утопят в зачуханном понте. Но когда я иду на Васильевский остров и гляжу, как задымлено невское небо, я все тот же, все тот же огромный подросток с перепутанной манией дела и гнева. Объявляю себя военнопленным, припаду к сапогам своего конвоя, чтобы вечером обыкновеннолетним одному за всех поминать былое. вернуться

10

См. «Валерик» («Я к вам пишу случайно, право…») М. Ю. Лермонтова.