«У зимней тьмы печали полон рот…»

А. А. Ахматовой

У зимней тьмы печали полон рот, Но прежде, чем она его откроет, Огонь небесный вдруг произойдет — Метеорит, ракета, астероид. Огонь летит над грязной белизной, Зима глядит на казни и на козни, Как человек глядит в стакан порожний, Уже живой, еще полубольной. Тут смысла нет, и вымысла тут нет, И сути нет, хотя конец рассказу. Когда я вижу освещенный снег, Я Ваше имя вспоминаю сразу.

В ПАВЛОВСКОМ ПАРКЕ

А. А. Ахматовой

В Павловском парке снова лежит зима, и опускается занавес синема́. Кончен сеанс, и пора по домам, домам, кто-то оплывший снежок разломил пополам. Снова из Царского поезд застрял в снегах, падает ласково нежный вечерний прах, и в карамельном огне снова скользит каток, снова торгует водой ледяной лоток. Сколько не видел я этого? Двадцать, пятнадцать лет, думал — ушло, прошло, но отыскался след. Вот на платформе под грохот товарняка жду электричку последнюю — будет наверняка. Вон у ограды с первой стою женой, все остальные рядом стоят со мной. Ты, мой губастый, славянскую хмуришь бровь, смотришь с опаской на будущую любовь — как хороша она в вязаном шлеме своем, — будет вам время, останетесь вы вдвоем. Ты, моя пигалица, щебечущая кое-как, вечный в словах пустяк, а в голове сквозняк. Что ты там видишь за павловской пеленой — будни и праздники, понедельничный выходной? Ты, настороженный, рыжий, узлом завязавший шарф, — что бы там ни было — ты справедлив и прав! Смотрит в затылок твой пристально Аполлон, ты уже вытянул свой золотой талон. Ты, мой брюнетик, растерзанный ангелок, что же? Приветик. Но истинный путь далек. Через столицы к окраинному шоссе. Надо проститься. А ну, подходите все! Глянем на Павла, что палкой грозит, курнос. Что-то пропало, но что-нибудь и нашлось! Слезы, угрозы, разграбленные сердца, прозы помарки и зимних цветов пыльца. Чашечка кофе и международный билет — мы не увидимся, о, не надейтесь, нет! Ты, моя бедная, в новом пальто чудном — что же мне делать? Упасть на снега ничком? В этом сугробе завыть, закричать, запеть? Не остановитесь. Все уже будет впредь. Падают хлопья на твой смоляной завиток — я-то все вижу, хоть я негодяй, игрок. Кости смешаю, сожму ледяной стакан, брошу, узнаю, что я проиграл, болван, взор твой полночный и родинку на плече — я не нарочно, а так, второпях, вообще. В Павловском парке толпится девятка муз, слезы глотает твой первый, неверный муж. В Павловском парке вечно лежит зима, падает занавес, кончено синема. Вот я вбегаю в последний пустой вагон, лишь милицейский поблескивает погон. Сядь со мной рядом, бери, закури, дружок, — над Ленинградом кто-то пожар зажег, — тусклого пламени — время сжигает все, на знамени Бог сохраняет все.

ТЕМНОТА ЗЕРКАЛ

«Ночной истребитель, во мраке…»

Ночной истребитель, во мраке Пронзающий правду и ложь, Как будто бы пачку бумаги Проходит охотничий нож. Раскинув косыми крылами, Уставший от тайных трудов, Ты падаешь в грязное пламя Бесчинствующих городов. Убийство твое поправимо, Хотя и окончен полет. Ты — женщина наполовину, И это спасенье твое. Лежишь на случайной постели, Зеленым зрачком поводя, Ты кто же теперь в самом деле, Машина? Русалка, дитя? Я стал бы твоим ординарцем, Когда бы не знал наперед, Что в небе твоем кардинальском Погибну, как первый пилот. Тебя обуздать невозможно, Любить тебя надо, пока Не сгинешь ты тварью безбожной В ночные свои облака.

«Темный дождик в переулке…»

Темный дождик в переулке, Негде высушить носки — Вот про это пели урки, Умирая от тоски. Вот про это, вот про это, Вовсе ни о чем другом. Никого нельзя проведать, И никто не пустит в дом. Черный кофе, черный кофе, Красно-белое вино, Дорогие, что вы, что вы, Разве вам не все равно? Если я войду незваный, Отсыревший до нутра И устроюсь возле ванной До шести часов утра? Что же делать? Что же делать? Кто-то запер адреса. Он же щедро сыплет мелочь Чаевую в небеса. Или, может быть, оттуда Водопадом пятаков Опускается простуда — Заработок простаков.

СОСЕД ГРИГОРЬЕВ

Нас двое в пустынной квартире, Затерянной в третьем дворе. Пока я бряцаю на лире, Он роется в календаре, Где все еще свежие краски И чьи-то пометки видны, Но это касается русско — Японской забытой войны. Ему уже за девяносто. Куда его жизнь занесла! — Придворного орденоносца И крестик его «Станислав». Придворным он был ювелиром, Низложен он был в Октябре. Нас двое, и наша квартира Затеряна в третьем дворе. А он еще помнит заказы К светлейшему дню именин, Он помнит большие алмазы И руки великих княгинь. Он тайные помнит подарки, Эмаль и лазурь на гербах, И странные помнит помарки На девятизначных счетах. Когда он, глухой, неопрятный, Идет, спотыкаясь, в сортир, Из гроба встает император, А с ним и его ювелир. И тяжко ему. Но полегче Вздыхает забытый сосед, Когда нам приносят повестки На выборы в Суд и Совет. Я славлю Тебя, Государство! Твой счет без утрат и прикрас, Твое золотое упрямство, С которым ты помнишь о нас.