Её шкафы шли парадом. На меня.

Она мне звонила потом ещё раза три. Я просто не брал трубку.

И молока ни разу не пил больше. Только в кофе.

12:30

Позвонила клиентка, просила подъехать к ним в офис на Ленинский, обсудить детали. Хороший заказ. Будем откаты делить, значит. Цифру – им, цифру – нам. Встряну в пробку, конечно, но мне по пути.

Поехать домой сегодня, или к Агонии? Вот чёрт! Нет, это точно конец. Мутно и тошно. Ноль радости бытия.

Нужно было родиться кем-то попроще. Довольным. Был бы я – водитель мини-трамвайчика в Хорватии, который перевозит туристов от одного отеля к другому, жёлтого или голубого трамвайчика с деревянными перегородками, разрисованными в ромашку или зайчиков ушастых.

И водитель этот – я, пятидесятитрёхлетний усатый мужчинка, крепко сбитый, с брюшком, лысиной, улыбчивый и безмятежный как жареный карась в сметане, и дома меня ждёт семья, перед которой не нужно оправдывать ни трамвайчиковый заработок, ни трамвайчиковый статус.

И все амбиции мои катятся по двум матовым рельсам вдоль ласкового Адриатического. И мне хо-ро-шо.

Не грызёт по утрам. Не сандалит пакостно отрыжкой в мозг и в пульс от мысли, что я сам творец «ещё одного такого же дня, когда не сделал ничего, чтобы стать тем, кем хочешь быть, а не тем, кто я есть».

Система образования, система потребления, система успешности, мода, стандарты красоты, религия и система интеллектуальных и духовных трендов – формы фашизма. А вне систем – расстрел. Всё, что требует от меня идентификации, принципиальной определённости и доказательства моего существования – общественно-культурный заговор против моего духа. Лети, Джонатан, блин.

Ничего не происходит настоящего, пока я соблюдаю правила. Я просрал большую часть своей паршивой жизни, и продолжаю просирать её остаток. И за рулём трамвайчика я буду исходить на дерьмо, поскольку ненависть к себе распространится гораздо дальше самого синего моря. Начинать новую жизнь. Никем. Без зрительского внимания и без зрительского интереса.

Я выхожу в интернет, иду в фейсбук, смотрю новостные ленты. Мне нужны новости больше, чем факты. Мне нужны эмоции больше, чем факты.

Мне нужны трупы, взрывы, катастрофы, крахи, массовые самоубийства, зловещие эпидемии без вакцины, война, революция.

И менее глобально, раз уж ни один центр города сегодня не взлетел на воздух: мне нужны эмоции умирающих от рака, эмоции обнаруживших жену в постели с любовником, или, ещё лучше, – мужа в постели с любовником.

Меня не вставит рассказ о медовом месяце, если только никто никого не заразил сифилисом или не расчленил в номере для новобрачных.

Мне не интересно, кто что жрёт, и кто где находится, задолбали перепосты «цитат мудрых» и «пятнадцати правил счастливой жизни». Я не буду читать просветлённый отчёт о медитации на берегу моря, мне не нужно знать, что сегодня «пятница, ура!», или «понедельник – какая засада!».

Мир никогда не изменится к лучшему, потому что это никому не надо. На самом-то деле. Представить себе новостную ленту:

– Всемирная Организация Благоденствия и Процветания отмечает тридцатилетие со дня последней техногенной катастрофы.

– По статистике Российского Союза Безопасного Движения на Дорогах в нашей стране за 2015—2016 гг. не произошло ни одного ДТП.

– Всемирная Организация Здравоохранения вычеркнула из списка неизлечимых заболеваний последнюю оставшуюся строчку – наконец-то найдена вакцина против хомячковой ветрянки, унесшей в прошлом году жизнь восьмисот девяти вислоухих кроликов штата Аризона.

– Учёные подтвердили, что атмосфера Земли, моря и реки, леса и почва находятся в первозданной чистоте. Слава Богу!

– Бог есть, он любит нас, а мы его. Смотрите сегодня вечером прямое включение сверху.

Скучно!

Вся правда о себе начинается, когда ничего не происходит. Когда нет голода, комплексов неполноценности, интересного или идиотски скучного фильма по тв. Когда нет тв, интернета. Нет новостей. Нет проблем с зубами, сосудами или суставами. Не происходит. Нет книг. Нет телефона. Нет соседей. Часов нет, и не происходит время. Тогда начинается правда, которая быстро заканчивается.

Просто никто не пробует пожить в условиях «не происходит» какой-то внятный отрезок времени, пережить ломку.

Самая поглощающая из зависимостей – это зависимость от «Происходит».

На практике, кроме начальника, личной жизни, создающей несколько ничего не значащих «Происходит», так называемых новостей в верхних строчках поисковиков, или, уж совсем от скудности бытия, во френдленте, ничего не происходит. Тогда всё, что остаётся, – это придать значимость своему настроению, происходящему от гормональных циклов или от кишечника. Придать ему форму «Происходит».

Последняя иллюзия – настроение, тоже не происходит. Нечему происходить.

Дурная цепочка значимости собственных переживаний – рассказов о них (неважно в какой форме) – требование (неважно в какой форме) внимания от свидетелей (неважно в какой форме).

Моя жизнь, обычная, каждодневная, действительно не имеет значения. И так же я отношусь к жизни и событиям других. Мне совершенно всё равно.

Хочется выйти на свободу. А единственная – реальная – свобода начинается тогда, когда рассказывать и потреблять рассказы действительно перестаёшь. Даже сам с собой.

У жизни нет истории. Это просто рассказ. И без услышавших – его нет. Если быть себе единственным свидетелем, то меняется очень многое. Всё почти. Остаётся только – радостно тебе или не очень, ну и всё такое, о чём и рассказывать-то нечего.

Жизнь – не линейная. Не причинно-следственная. Это рассказ – линеен и детерминирован. Не жизнь. Вся правда о себе самом начинается тогда, когда ничего не происходит. Но мало кто пробовал.

Мне нечего рассказывать о себе.

Я – Мистер Трухлявый Пень. Из вредности, присущей всем недоумкам, я пытаюсь делать вид, что превращаюсь в труху по своему личному велению-хотению, но моё враньё так беспомощно, так очевидно, что умней было бы молчать, но любовь к болтовне заставляет меня открывать и закрывать рот, и это испражнение, трансляция своей беспомощности и не маскирующего её ничуть узколобого высокомерия, – мои мухоморы на пеньке.

Они растут, цветут, гниют, их срезают мухоморовые знатоки, и не моя печаль, порчу я себе карму, пока они кушают галюциногенные грибки, катись оно, колесо сансары, куда подальше!

Четвёртое справа в девятом вагончике трамвая с напевающим «Бесаме-мучо» истинным лидером вселенского заговора бессмысленности. Лидером-волонтёром.

За похлёбку – адриатического цвета и вкуса.

А ещё есть мачо-тема одна, скончавшаяся давно, но реально требовавшая реализации, – тема превосходства. Вот ты, такой «зе бест», приехал в командировку из Москвы в родной город, отработал день-другой, всем рассказал, как надо дела делать, вечером встретился с другом в центровом клубе города, в четверг. Этот клуб – единственное место в провинциальном городе, которое работает в будний день с программой стриптиза.

Приходишь туда и видишь картину: зал, диджей, тёлки в пропорции восемь к одной: коровы к звёздам.

Час ночи, на танцполе уже движуха, столики заполнены на семьдесят процентов, в основном – дамы и где-то треть – пацаны.

Столики в два яруса, простые – по периметру танцпола, и у бара, чуть повыше, – диваны со столами, средний чек на душу в таком заведении полторы тыщи рублей за вечер.

Ночь, народ сидит уже готовый, начинаются ритуальные танцы. Девчонки разные, на любой вкус, возможно, лучшие из местных тусовщиц, хотя лучшие подтягиваются в субботу обычно.

Парни – попроще, два типа: короткостриженные, джинсы Collins с потёртостью, футболка-толстовка-рубашка с коротким рукавом, небольшие пузики, возраст двадцать шесть – тридцать пять.

Второй тип: возраст семнадцать – двадцать семь, волосы средней длины, хорошо и модно танцуют, видимо, репетируют перед зеркалом дома. Первые пьют дешёвый бакарди с колой и водку парламент ноль-семь плюс закусь. Вторые – у стойки – пивас или коктейли.