Еще при жизни Ленина Демьян говорил: «В начале наших дискуссионных неурядиц я заявил, что я «партийный старообрядец». Сказал с той же прямотой, с которой когда-то писал с фронта империалистической войны про свое «староверчество». И тогда и сейчас твердые убеждения Демьяна повлекли за собой борьбу за них. И тогда и сейчас человек, прослывший грубым, непримиримым (и верно: «Лично я никогда не пощажу политического врага»), поначалу к делу подходит вдумчиво, сдержанно.

Сперва строчки, касающиеся оппозиции, шутливы, хотя вполне серьезно говорится о судьбе «всякого суемудрого уклонения от предвосхищения ленинского гения»; к осени Демьян начинает писать чаще, больше. Он все еще высмеивает «перманентного героя» Троцкого. Смеется и над Зиновьевым, который возмущен: Троцкий, видите ли… «мне тычет в глаза мой «октябрьский грех». Он мне тычет! Добро бы у него у самого — без прорех, а то ведь его всего до глубины утробы разъели меньшевистские микробы!..»

В фельетоне «Бумеранг», написанном в связи с очередной нотой Чемберлена, поэт попросту рассказывает (поскольку он сам «наркомнеудел»), как он посещал руководящих делами товарищей. Портреты людей, с которыми он говорит, созданы удивительно ясно. Так же ясно рисуются отношения между собеседниками. Вот он у «всероссийского старосты» Калинина:

— «Михал-Ваныч на-ше!..» — «А, Демьяше!.. Понимаешь, шут его дери, Что делается в Твери? Мои земляки сговорились словно, Прут на многополье поголовно. … Да у меня на хозяйство — три дня среди лета! Да ежели б не должность эта…» — «Успокойся, говорю, Михал-Ваныч, на минутку. Тут дела не на шутку…»

Демьян говорит Михаилу Ивановичу о разрыве торгового договора, чемберленовской ноте. А потом двигается в Коминтерн.

Там Демьян трижды произносит, как заклятье: «Пролетарии всех стран, соединяйтеся!.. Свят-свят-свят! Да воскреснет пролетариат, и расточатся врази его!..»

Но тон становится строгим, и уважительная полуулыбка еле заметна, когда он приходит в ЦК:

Вошел я к Сталину этаким орлом. Товарищ Сталин за столом. — «Товарищу Сталину многая лета!» (Пожал мне руку. Но никакого ответа.) — «Вот Чемберлен… Не есть ли это окончание?..» (Молчание.) — «Пробуют наши нервы, похоже?..» (Все то же.) — «Опять пойдут новые Генуи, Гааги…» (Перебирает бумаги.) — «Мир, значит, на ладан дышит…» (Что-то пишет). — «Нам бы с Францией понежней немножко…» (Посмотрел в окошко.) — «Дескать, мы с тобой, с голубкой…» (Задымил трубкой.) — «А той порой, возможно, право… Кто-нибудь причалит на советский причал». (Прищурясь, посмотрел лукаво И головою покачал.) — «Английский рабочий — тоже не пешка…» (Усмешка.) — «И Персель слово не зря брякнул». (Крякнул.) — «Ваша речь о «троцкизме»… полторы полосы…» (Погладил усы.) — «Тоже «гирька»… на дискуссионные весы!» (Посмотрел на часы.) У Сталина времени мало, понятно, Но меня за болтливость не стал он журить. — «Заходите, — сказал, — так приятно… Поговорить!»

Демьян в общем-то писал не столько об английской ноте, сколько о «дискуссионных весах». На них есть и его «гирьки». И чем дальше, тем увесистей. В IX томе Собрания сочинений целый раздел назван «Борьба за ленинизм». Он открывается новогодней шуткой «Как это началось», в которой Землячка («…ее характер женский мужских был крепче десяти») видит, подобно пушкинской Татьяне, сон…

В следующем стихотворении этого раздела Демьян говорит, что он вначале «…глядел со спокойной усмешкою, как с дымящейся головешкою забегали оппозиционные пятерки и тройки внутри партийной постройки»:

— «Э, — думал я без опаски и обиды, — Видали мы всякие виды!» От головешки, одначе, пошел такой дым, Что некоторым партийцам, особенно молодым, Не удалось удержаться от головокружения, Послышались «угорелые» выражения, Словесность стала делаться жуткой. И все же я шутил «новогодней шуткой»…

Как всегда умело вплетая серьезнейшие вопросы политики в легкую, всем доступную форму стихотворных диалогов и личных признаний, Демьян твердо заявляет, что:

Какой-нибудь Муранов, не ищущий партийных чинов, Или старый партиец Василий Шелгунов Блюдут, на мой взгляд, «большевистскую веру» Куда надежней, чем товарищ Троцкий, к примеру…

Отдавая дань красноречию Троцкого («когда гремит его словесная атака, я готов поставить сто сорок три восклицательных знака»), Демьян говорит, что «Я по его указке не сделаю и шагу…», «Я слушаю его всегда настороженно: «Ох, подведет!.. Ох, не по тому месту рубит! Сам пропадет — и партию погубит!»

Дальше «Про то же, про главное»:

…До междоусобного ли тут куражу, Когда пароход тянет за собой громадную баржу, Крестьянскую баржу, неохотливую, Неподатливую, неповоротливую. Тут знай — следи за прочностью смычки, А у этой смычки — тридцать три закавычки… …— неудачный поворот По рецепту какого-либо дискуссионного воина, И — воды полон рот! Пролом! Пробоина! Разлетится баржа Да шарахнет с разгону, Не успеешь запросить пардону!

Так беседует с «дискуссионными воинами» Демьян в ноябре 1924 года.

В то же время на «крестьянской барже» разворачиваются события, говорящие об острой вражде старого к новому. Кулаки убивают коммунистов, селькоров. Демьян Бедный едет в Николаев. Там — суд над убийцами из села Дымовка, одно название которого станет скоро нарицательным… Оттуда в Киев, затем в Ленинград. И отсюда через несколько дней после публикации «Памяти селькора Григория Малиновского», убитого в Дымовке, шлет в Москву уже свой строгий «суд» над теми, над кем недавно только подшучивал: «Всему бывает конец». Теперь Демьян уже открыто издевается: иронический тон уступил место саркастическому, непримиримо обличительному:

Троцкий гарцует на старом коньке, Блистая измятым оперением, Скачет этаким красноперым Мюратом Со всем своим «аппаратом». С оппозиционными генералами И тезисо-маралами, — Штаб такой, хоть покоряй всю планету! А войска-то и нету! Ни одной пролетарской роты! Нет у рабочих охоты Идти за таким штабом на убой, Жертвуя партией и собой… … Повисли у Троцкого мокрые перья, Смылась наводная краса. А со всех сторон несутся голоса: — То-то! Отчаливайте в меньшевистское болото! — Скатертью дорога От большевистского порога! Надо твердо сказать «крикунам» И всем, кто с ними хороводится: — Это удовольствие нам Чересчур дорого обходится! Довольно партии служить Мишенью политиканству отпетому! Пора ж, наконец, предел положить Безобразью этому!