Мой дед Павел

Дед мой Павел был сын солдатки, Посошок при себе всегда, Были дедовы все достатки — Бас да черная борода. Был он телом могуч, не сгорблен, Был улыбчив и темнолиц, И таскал он в холщовой торбе Хлеб для мамы моей и птиц. Говорил он, что правду любят, Как церковный звон сатана. Был он, дед мой, чудак и люмпен, И вожак ташкентского дна. Обожал он костры в дороге, Родничок, обжигавший горсть. На щербатом своем пороге Был он только нежданный гость. А еще он любил и нежил, И не бросил бы, хоть убей. Голубых своих, красных, бежевых Доморощенных голубей. Был к богатым он без пощады. Хоть в ночи при огне свечи В голубятне его дощатой Пели царские трубачи. По утрам он гонял их бурно, И в тиши, на краю зари Для него кувыркался турман, С неба падали почтари. Знаменитые были птицы, Лишь мальчишки вздыхали: «Ах!..» Дед рассказывал небылицы Даже в рифму о голубях. Вышла жизнь его иль не вышла, Я не знаю. Он был изгой. Губернаторских дрожек дышла Он железной хватал рукой. Был он черен, чернее горна, И без страха умел блажить. Говорил он: «Прошу покорно, Прикажите, чтоб можно жить. Все нас судят: и боги судят, И начальство, до писарят. Господин губернатор, люди, Даже бедные, жить хотят!..» Генерал усмехался вяло, Тыкал кучера в бок: «Гони!» И толпа головой качала: — Павла, господи, охрани… Был он, дед, непохож на прочих, Шел навстречу своей беде. И нашли его как-то ночью Бездыханного на Урде. Хоронили его, жалея. Неудобные, как суки́, Молчаливые иудеи, Синеглазые русаки. И узбеки молились богу, Чтобы милостив был и мил, Чтобы Павла простил немного, В рай по-божески допустил. Был он добрый для них, приятный И готовый всегда помочь. …И голодные в голубятне Птицы плакали в эту ночь. 1967

Дай нам бог компании без фальши

Дай нам бог компании без фальши, Где ничем не скован дружный гам, Где кипенье фронтовых бывальщин С непременной шуткой пополам. Мне приятно братство незнакомых, И присловье к месту, неспроста, И звезда на рыцарском шеломе, И над конной лавою звезда. Ах, былые Родины бураны! Кто ж из нас в запечье тихом рос? Я люблю вас слушать, ветераны, В самосадном дыме папирос. Да и сам я юностью уважен, И с улыбкой вслушиваюсь в крик: — Наливайте стопочку папаше, Выпьем за Отечество, старик! 1970

Коктебель

Из Москвы

едем в Крым,

в Коктебель, а верней:

Гек Тепе или — Край Синих Холмов.

Назым Хикмет Кочевых бивуаков блики В полуночных очах татар. Камни алые — сердолики — Кара-Дага застывший жар. У горбатых бычков придонных, У зобатых, в пушке орлят, Как горошины халцедона Ледяные глаза горят. А прибои песочком белят Камни берега и траву. Солнце яркое Коктебеля Зарывается в синеву. И понять невозможно глазу: Все живое вокруг слепя, Это море и небо сразу Опрокинулись на тебя? Пахнет медом и солью лилий, Тянет в омут дешевых чар. …И ругали-то, и хвалили Со свирепостью янычар. Чубом в лужу совали прочно, На трибуну несли цветы. Ах, смешно мне и грустно очень От отчаянной суеты. Нас не раз на веку стращали, Пулей били на всем скаку, Бесконечные совещанья Подсекали живьем строку. Не калека я, а калика, Затираю рубцы души. …Как печати из сердолика, В берег вдавлены голыши. По рукам моим, цвета брынзы, Где осколков и пуль следы, Оседают, как бронза, брызги Коктебельской густой воды. А на темени Гяур-Баха, Будто адского дыма рвань, — Набекрень облаков папаха Лихо сдвинута на Тамань. Охмелевшая спозаранка, Красно-рыжая, вся в зарю, Дарит даром себя зарянка Человечеству и зверью. Небо ниже и звезды ниже, И бездонны уже лога, И ворчливое море лижет Задремавшие берега Лебедей ледяные клики Льются вниз из ковша Стожар. …Камни алые — сердолики, Кара-Дага подземный жар. 1967

Северяне

Я сидел с блажной душою В ресторане, у огня. Потянуло черемшою От соседки на меня. Я вкогтился в ту старуху, Я сказал: — В ином краю По обличью и по духу Сибирячку узнаю. Не извольте думать худо, Коли некуда спешить, Разрешите это блюдо Вам покорно предложить. Может, выпьете чуточек? — Выпью. Доброе вино. И глотал я говорочек Все на «о» да все на «о». В этой хмари папиросной О бокал звенел бокал, И уже шумели сосны, И шугой кружил Байкал. И смотря на эту небыль Сквозь видения и дым, Чуб Медведицы на небе Низко кланялся своим. Новый Афон, 1968