Несчастная преступница (которую, впрочем, вряд ли кто-нибудь станет жалеть) спустя несколько месяцев, уже лежа на смертном одре, исповедалась перед священником-диссидентом, который, проведав об отчаянном положении, в котором она находилась, решил ее навестить. Она призналась, что, побуждаемая жадностью, а еще более того желанием вернуть свое утраченное влияние в семье и зная, какое богатство и какие титулы достанутся на долю ее сына, а тем самым в какой-то степени и на ее долю, если он женится на Маргарет, она пыталась склонить его на это уговорами и мольбой, но ей это не удалось; тогда в отчаянии своем и в досаде она решила прибегнуть ко лжи и клевете и измыслила чудовищную историю, которую и рассказала своему сыну накануне того дня, когда должна была состояться свадьба его с Элинор. Она уверила Джона, что он не ее сын, а незаконное дитя ее мужа, проповедника, от связи его с пуританкой-матерью Элинор, которая принадлежала к его сообществу и была известна как восторженная его поклонница, причем увлечение его проповедями, якобы перешедшее в увлечение им самим и вызывавшее в ней ревность в первые годы ее замужества, и легло в основу этого страшного вымысла. Она добавила, что явная привязанность Маргарет к двоюродному брату в какой-то степени смягчала ее вину в собственных глазах, но когда она увидела, как сын ее утром того дня, на который была назначена свадьба, охваченный отчаяньем, покинул дом и помчался невесть куда, она была уже готова вернуть его и открыть весь учиненный ею обман. Но потом душа ее снова очерствела, и она подумала, что девушка ничего не узнает и что тайна эта никогда не будет раскрыта, ибо она ведь связала сына клятвой молчать о ней — из уважения к памяти его отца и из жалости к совершившей этот грех матери Элинор.
Все произошло именно так, как хотела того преступница. Сендел стал смотреть на Элинор как на сестру, а образ Маргарет легко нашел себе место в его незанятом сердце. Но как то часто бывает с теми, кто пускается на хитрости и на обман, именно то, что можно было счесть исполнением ее надежд, оказалось для нее гибельным. Оттого, что брак Джона и Маргарет оказался бездетным, все именья и титул Мортимеров переходили теперь к их дальнему родственнику, который был упомянут в завещании сэра Роджера, а ее сын, лишившийся рассудка от пережитого горя, в которое она ввергла его своими кознями, оказался по той же причине лишенным и богатства и звания, которых она, как ей казалось, с их помощью для него добилась, и должен был довольствоваться небольшим пенсионом, который ему назначили за его былые заслуги. Бедность самого короля, который жил на ту помощь, которую получал от Людовика XIV[609], исключала возможность этот пенсион сколько-нибудь увеличить. Когда священник выслушал до конца страшную исповедь умирающей грешницы, он мог только напутствовать ее теми словами, которые приписывают епископу Бернету[610], когда к нему обратился за советом преступник, — он велел ей «пребывать в отчаянии» и ушел.
* * * *Элинор удалилась вместе с беспомощным существом, на которое изливались ее неувядающая любовь и непрестанные заботы, в свой йоркширский домик. Там, говоря словами божественного слепого старца[611], чья поэтическая слава не достигла еще этой страны,
Отрадой было ей его увидеть до́ма[612]и следить за ним, подобно отцу иудейского силача, который следил за тем, как сын его набирается «богом данной силы». Только в отличие от силы Самсона силе ума его не суждено было больше к нему вернуться.
По прошествии двух лет, в течение которых Элинор истратила большую часть своего состояния на лечение больного и «много претерпела от многих врачей»[613], она поняла, что надеяться ей больше не на что, и, рассчитав, что доходов с ее уже уменьшившегося капитала будет все же достаточно, чтобы на них могли прожить и она и тот, кого она твердо решила не покидать, она терпеливо переносила свою горькую участь вместе с печальным спутником ее жизни и явила собой еще один из многих ликов женщины, «неустанно творящей добро»[614], которая не нуждается ни в опьянении страстью, ни в шумном одобрении людей, ни даже в благодарности ничего не сознающего предмета своих забот.
Если бы в жизни для нее все сводилось к тому, чтобы спокойно переносить лишения и оставаться равнодушной к окружающему, усилия эти вряд ли можно было счесть ее заслугой, а страдания ее, пожалуй, не вызвали бы к себе сочувствия; но женщина эта терпит непрерывную и ничем не смягченную муку. Первую свою любовь она похоронила у себя в сердце, однако сердце это все еще продолжает жить и остается чутким к чужому страданию, и горячо на что-то надеется, и испытывает жгучую боль.
* * * *Она сидит возле него с утра до вечера, вглядывается в глаза, свет которых был ее жизнью, и видит их устремленный на нее стеклянный бессмысленный взгляд; она мечтает об улыбке, которая озаряла его душу, как утреннее солнце — весенний луг, и видит только отсутствующую улыбку, ту, что пытается передать чувство довольства, но неспособна ничего выразить. Тогда, глядя в сторону, она погружается в мысли о прошлом. Перед ней проплывают видения; это какие-то сладостные образы, все окрашено в неземные цвета, — это ткань, слишком тонкая, такая, что невозможно было бы выткать в нашей жизни, — они встают и ширятся перед ней, зачарованные и призрачные. Потоки дивной музыки ласкают ей слух, она мечтает о герое, о возлюбленном, о любимом — о человеке, который соединил бы в себе все, что может ослепить взгляд, опьянить воображение и смягчить сердце. Она видит его таким, каким он явился перед ней в первый раз, и даже миражи, что возникают в пустыне, так не увлекают воображение и не таят в себе такой жестокий обман. Она наклоняется, чтобы испить из этого призрачного источника — и вдруг все исчезает; она пробуждается от своих мечтаний и слышит тихий смех несчастного: он налил в раковину воды, и ему кажется, что это бушующий океан!
* * * *Есть у нее одно утешение. Когда сознание его ненадолго просветляется, когда речь его становится членораздельной, он произносит не имя Маргарет, а ее имя, и тогда в сердце ее вспыхивает проблеск надежды и наполняет его радостью, но потом гаснет так же быстро, как гаснет в его остывшей душе этот проблеск сознания, мимолетный и случайный!
* * * *Непрестанно заботясь о том, чтобы он чувствовал себя хорошо и был всем доволен, она каждый вечер совершала с ним прогулки, но водила его обычно по самым уединенным тропинкам, чтобы избежать насмешек со стороны встречных или их безучастного сожаления, которые были бы для нее мучительны и могли бы смутить ее кроткого спутника, с лица которого никогда не сходила улыбка.
— Именно в это время, — сказал незнакомец, прерывая свой рассказ, — мне и довелось познакомиться с… я хотел сказать, именно в это время некий приезжий, поселившийся неподалеку от той деревушки, где жила Элинор, несколько раз встречал их обоих, когда они вместе выходили на свою уединенную прогулку. И каждый вечер он внимательно за ними следил. Он знал историю этих двух несчастных существ и решил воспользоваться ею в своих целях. Они вели настолько замкнутый образ жизни, что не могло быть и речи о том, чтобы познакомиться с ними обычным путем. Он пытался приблизиться к ним, время от времени оказывая больному какие-то знаки внимания: иногда он подбирал цветы, которые тот нечаянно ронял в речку, и, приветливо улыбаясь, выслушивал те невнятные звуки, которыми несчастный, сохранивший еще прежнюю свою обходительность, после того как уже утратил ясность мысли, пытался его отблагодарить.
вернуться609
…жил на ту помощь, которую получал от Людовика XIV… — Это утверждение Метьюрина вполне соответствует исторической истине. Еще до своего вступления на английский престол, находясь в эмиграции во Франции, будущий Карл II жил в значительной степени на иждивении французского короля. После Реставрации субсидии Карлу II от Людовика XIV стали обычным явлением. Так, например, в 1664 г. первый министр Карла II граф Кларендон обратился к Людовику XIV с просьбой о предоставлении английскому королю 50 тысяч фунтов стерлингов «заимообразно», но на самом деле в виде безвозвратной ссуды; последующие регулярные ссуды Карлу II французского казначейства ставили его в зависимость от французской монархии и получались им тайно; поэтому в 1678 г., когда стало известно, что тогдашний премьер-министр Карла II граф Денби играл роль посредника в получении денег английским королем от Людовика XIV. Парламент потребовал предания графа Денби суду. Тем не менее весною 1681 г. Карлу II удалось договориться с Людовиком XIV о размерах крупной пенсии (в 5 миллионов ливров каждый год), которую должна была выплачивать ему Франция, и сразу получить вперед большую сумму (в 12 1/2 миллионов ливров). Подобно Карлу II, его преемник на престоле Иаков II продолжал тайно получать субсидии от Людовика XIV и в конце концов в 1688 г. бежал во Францию.
вернуться610
…словами, которые приписывают епископу Бернету… — Речь идет о Гильберте Вернете (Gilbert Burnet, 1643–1715), с 1689 г. бывшем епископом Солсберийским. Бернету принадлежит печатное известие о покаянии на смертном одре известного поэта, кутилы и мота при дворе Карла II, графа Рочестера («Some passages of the Life and Death of the Right Honourable John Earl of Rochester», 1680), которое в данном случае, вероятно, имеется в виду: кроме того, Г. Вернет был автором трехтомной «Истории реформации в Англии» (1679. 1681, 1714) и наиболее известного труда, изданного после его смерти, — «Истории моего времени» (1724–1784).
вернуться611
…говоря словами божественного слепого старца… — Рассказчик Мельмот имеет в виду английского поэта Джона Мильтона (1608–1674), слава которого действительно еще не достигла Испании в то время, к которому относится рассказ.
вернуться612
Отрадой было ей его увидеть Дома… — Строка взята из трагедии Мильтона «Самсон борец» («Samson Agonistes», опубликована в 1671 г.); эти слова в трагедии произносит отец Самсона Маной.
вернуться613
«много претерпела от многих врачей»… — Сокращенная цитата из Евангелия от Марка (5, 26): «…много потерпела от многих врачей, истощила все, что было у ней, и не получила никакой пользы, но пришла еще в худшее состояние».
вернуться614
«неустанно творящей добро»… — Сокращенная цитата из Послания к галатам апостола Павла (6, 9); «Делая добро, да не унываем, ибо в свое время пожнем, если не ослабеем».