Таким образом за миссис Маргарет Мортимер (а именно так называли в те времена незамужних женщин)[542] снова признали право быть благородной и богатой наследницей замка. Она получила немало приглашений явиться ко двору, но, хоть ей и советовали принять их в своих письмах придворные дамы, некогда знавшие ее семью, и уж во всяком случае ее покойного деда, и хотя они были подкреплены письмом от самой Екатерины Браганцской[543], которое та написала собственноручно, перечисляя в нем, сколь многим король обязан их роду, высокомерная наследница высоких почестей и свободолюбивого духа Мортимеров ответила на все эти письма решительным отказом.
— Из этих башен, — сказала она, обращаясь к миссис Анне, — мой дед вывел своих вассалов и арендаторов на помощь королю, в эти же башни он привел тех из них, кто остался в живых, когда все готовы уже были думать, что дело короля проиграно навсегда. Здесь дед мой жил и умер за своего государя; здесь буду жить и я, и здесь я умру. И я чувствую, что окажу его величеству более действенную помощь, если останусь в своих владениях и буду защищать моих арендаторов и зашивать, — добавила она с улыбкой, — пусть даже сама, с иголкой в руке, наши родовые знамена, столько раз пробитые пуританскими пулями, чем если стану разъезжать в застекленной карете по Гайд-парку или ночь напролет гулять в маске по Сент-Джеймскому парку[544][545], хотя бы там по одну сторону от меня и оказалась герцогиня Кливлендская, а по другую — Луиза де Керуайль: для них это более подходящее место, чем для меня.
И после этого миссис Мортимер снова принялась за свое рукоделье. Миссис Анна посмотрела на нее взглядом, глубины которого открывались девушке, как страницы книги, а от блеснувших в ее глазах слез на страницах этих еще отчетливее проступала каждая строка.
После того как миссис Маргарет Мортимер решительно отказалась переехать в Лондон, семья вернулась к укладу жизни своих предков, отмеченному размеренностью, степенностью, достоинством и величием, каким он и должен был быть в великолепном и хорошо управляемом аристократическом доме, главою которого сделалась теперь эта достойная его традиций девушка. Однако во всем этом размеренном укладе не было излишней строгости, а однообразное времяпрепровождение отнюдь не ввергало обитательниц дома в уныние: они были слишком привержены высокому образу мыслей и в памяти их были слишком живы деяния предков для того, чтобы они могли прельститься праздностью или начать тяготиться своим одиночеством.
— Как сейчас, — сказал незнакомец, — вижу их в просторной, неправильной формы комнате, обшитой дубовыми панелями с богатой резьбой, потемневшими и похожими на черное дерево. Миссис Анна Мортимер расположилась в амбразуре старинного створчатого окна, верхние стекла которого были великолепно расписаны изображениями герба Мортимеров и картинами легендарных подвигов далеких предков. На коленях у нее книга, которой она очень дорожит[546][547] и на которую устремляет по временам сосредоточенный взгляд, а проникающий сквозь окно свет испещряет темные страницы таким причудливым разнообразием красок, что их можно принять за листы ярко раскрашенного молитвенника во всем великолепии сверкающих на них золота, киновари и лазури.
Неподалеку от нее сидят две ее внучатые племянницы, занятые работой, которая лучше спорится за их оживленным разговором, а поговорить им есть о чем. О бедной женщине, которую они посетили и которой сумели помочь, о наградах, которые они роздали самым трудолюбивым и благонравным из своих подопечных, и о книгах, которые они изучали и которые всегда были к их услугам, ибо книгами было заполнено множество шкафов богатой и хорошо подобранной библиотеки замка.
Сэр Роджер был не только храбрым воином, но и широко образованным человеком. Он не раз говорил, что, так же как арсенал отборного оружия в дни войны, в мирной жизни человеку необходима хорошо подобранная библиотека. И даже все лишения и горести, которые ему пришлось перенести за последнее время, не помешали ему пополнять ее каждый год.
Внучки его, которых он основательно обучил французскому языку и латыни, читали Мезре, де Ту и Сюлли[548]. По-английски они читали Фруассара в переводе Пинсона[549], напечатанного в 1525 году готическим шрифтом. Из поэтов, не считая классиков, они уделяли внимание Уоллеру, Донну[550] и тому созвездию писателей, которое светом своим озаряло драматургию последних лет царствования Елизаветы и начало царствования Иакова, — Марло, и Мессинджера, и Шерли, и Форда[551], cum multis aliis[552]. Познакомились они и с поэтами континента в переводах Ферфакса[553]; дед их рад был пополнить свое собрание современных авторов латинскими поэмами Мильтона-единственными из тех, которые тогда были напечатаны, ради стихотворения «In quintum novembris»[554][555], ибо сэр Роджер люто ненавидел не только фанатиков, но и католиков.
— Ну так он будет проклят навеки, — сказал Альяга, — это наше единственное утешение.
Таким образом, уединенная жизнь их была не лишена изысканности и тех услад, успокаивающих и вместе с тем возвышающих душу, какие человек обретает тогда, когда полезные занятой разумно сочетаются у него с хорошим литературным вкусом.
Все, о чем они читали и о чем говорили, миссис Анна Мортимер могла объяснить и дополнить тем, что видела на своем веку. В рассказах ее, всегда увлекательных и ярких, точных в мельчайших подробностях, достигавших высот истинного красноречия, когда она повествовала о делах былых времен, нередко вдохновенных, когда религиозное чувство преисполняло ее речь торжественноети и в то же время смягчало ее, — всегда было нечто напоминавшее собою налет времени на старинных полотнах, который, умеряя тона, придает им какую-то удивительную силу, отчего в глазах людей, искушенных в искусстве, эти теперь уже потускневшие картины обладают большею прелестью, нежели то, чем они были в давние времена, когда сверкали всей изначальной яркостью своих красок; рассказы эти приобщали ее внучек одновременно и к истории и к поэзии.
В эти знаменательные времена события английской истории, тогда еще не записанные, оставались в преданиях и в памяти тех, кто был их участником и перенес их все на себе (что, может быть, по сути дела одно и то же), и запечатлевались хоть и не с такою точностью, как в трудах современных историков, но гораздо живее и ярче.
О таком вот времяпрепровождении, вытесненном современными развлечениями, упоминает великий поэт этой нации, которого ваша праведная и непогрешимая вера заслуженно обрекает на вечные муки[556]:
Садились в зимний вечер у огня, * * * …рассказывать преданья О давних и жестоких временах И, спать ложась, все плакали навзрыд. * * * Мы вспоминали тягостные дни[557]. * * * вернуться542
…именно гак называли в те времена незамужних женщин… — Маргарет Мортимер названа «миссис» (Mrs.), что, собственно, значит «хозяйка дома», «госпожа» в отличие от «мисс» (miss) — «девушка», «незамужняя женщина».
вернуться543
…письмом от самой Екатерины Браганцской… — Речь идет о жене короля Карла II Екатерина Браганцская (Catherine of Braganza, 1638–1705), дочь Иоанна (Жоао) IV Португальского, стала английской королевой в 1662 г., в 1693 г. вернулась в Португалию в качестве регентши при своем малолетнем брате Педро.
вернуться544
Смотри комедию Уичерли[545], озаглавленную «Любовь в лесу, или Сент-Джеймский парк», где выведена веселая компания, которая является туда ночью в масках и с факелами в руках. (Прим. автора).
вернуться545
Смотри комедию Уичерли… — Все нижеследующие подробности повторяют полностью все то, что по поводу комедии Уичерли «Любовь в лесу» говорится выше, в гл. III (см. прим. 18 к ней).
вернуться546
Тейлор. Книга о мучениках. (Прим. автора).
вернуться547
Тейлор. Книга о мучениках. — Метьюрин допустил ошибку, назвав в примечании к этому месту автором «Книги о мучениках» («Book of Martyrs») Тейлора; на самом деле автором названной книги является Джон Фоке (J. Fox, 1516–1587), живший в более раннюю эпоху, чем Иеремия Тейлор (1613–1667), епископ Дронморский, написавший «Святую жизнь» («Holy Living», 1650), «Святую смерть» («Holy Dying», 1651) и другие религиозно-наставительные сочинения. Что касается Джона Фокса, то его «Книга о мучениках» первоначально имела заглавие «Деяния и памятники, относящиеся к церкви в недавние опасные времена». Это огромный труд, представляющей собою, собственно, историю христианской церкви с древнейших времен и тех преследований, которым она подвергалась; подробнее всего здесь, однако, говорится о протестантских мучениках Англии во время Марин Кровавой. Первая часть этой книги появилась на латинском языке в (Зграсбурге (1554) и в Базеле (1559); на английском языке она вышла первый раз в 1563 г. Широкую популярность эта книга приобрела в Англии под названием «Книга о мучениках» и при жизни автора издавалась четыре раза; очень ценилась эта книга и позже, в периоды революции и Реставрации в Англии.
вернуться548
…читали Мезре, де Ту и Сюлли. — Речь идет о французских историках. Первый том капитального труда Франсуа Мезре (Francois Eudes de Mezeray, 1610–1683) «История Франции» вышел в Париже в 1643 г., второй — в 1646 и третий — в 1651 г. Огюст де Ту (Jacques Auguste de Thou или в латинизированной форме — Thuanus, 1553–1617) написал по-латыни свой главный труд «История моего времени» (J.-A. Thuani historiarum sui temporis) в четырех больших томах (1604–1608). Максимилиан де Бетюн, герцог Сюлли (Maximilien de Bethune, duc de Sully, 1559–1641) — французский государственный деятель и историк, автор четырехтомных мемуаров, являющихся важным источником для истории французского короля Генриха IV («Economies royales», 1634–1662).
вернуться549
…Фруассара в переводе Пинсона… — Фруассар (Jehan Froissart, 1333 — ок. 1400) французский поэт и историк, автор знаменитой «Хроники», важнейшего памятника французской прозы XIV в. Метьюрин, однако, ошибается, называя Пинсона (Richard Pynson, ум. в 1530 г.) английским переводчиком «Хроники» Фруассара; Пинсон был лишь издателем перевода, выполненного лордом Бернером.
вернуться550
Из поэтов… они уделяли внимание Уоллеру, Донну… — Эдмунд Уоллер (Edmund Waller, 1606–1687) — английский поэт, произведения которого, преимущественно лирические стихотворения (в которых он, в частности, воспевал под именем «Сакариссы» Дороти Сидни), песни, переводы (среди них IV книги «Энеиды»), охотно читались во второй половине XVII к. Джон Донн (John Donne, 1571(1572?)-1631) являлся младшим современником Шекспира, но произведения его начали появляться в печати лишь с 1633 г. и до конца XVII в. оказывали большое воздействие на английскую поэзию; Донн считается основоположником так называемой метафизической школы поэтов, воплотивших в своем творчестве стилистические тенденции барокко. Донна Метьюрин упомянул ранее в гл. III (см. прим. 27 к ней).
вернуться551
…Марло, и Мессинджера, и Шерли, и Форда… — Даваемый Метьюрином перечень драматургов «последних лет царствования Елизаветы и начала царствования Иакова» представляется несколько случайным по выбору и отличается некоторыми неточностями; здесь названы далеко не все известные Метьюрину драматурги из «созвездия писателей», в том числе даже не все, которые цитируются или упоминаются в тексте «Мельмота Скитальца» (Бомонт и Флетчер, Бен Джонсон и др.). В приведенном перечне на первом месте стоит один из предшественников Шекспира Кристофер Марло (Christopher Marlowe, 1564–1593), на втором Филип Мессинджер (Philip Massmger, 1583–1640), писавший пьесы в 20–30-х годах XVII в.; к еще более позднему времени относятся пьесы Джеймса Шерли (James Shirley, 1596–1666). Из его пьесы 1640 г. Метьюрин взял эпиграф для XII главы «Мельмота» (см. выше, прим. 2 к ней). Последним в приведенном перечне назван Джон Форд (1586–1639?), пьесы которого знаменуют упадок «елизаветинской» школы драматургов.
вернуться552
И многих других (лат.).
вернуться553
…с поэтами континента в переводах Ферфакса… — Эдуард Ферфакс (Edward Fairfax, ум. 1635) в 1660 г. перевел с итальянского поэму Т. Тассо «Освобожденный Иерусалим».
вернуться554
На пятое ноября (лат.).
вернуться555
«На пятое ноября» («In Quintum Novembris»). — Стихотворение Дж. Мильтона, написанное км в 1626 г. латинскими гекзаметрами, впервые напечатано было в 1645 г. 5 ноября 1605 г. — день так называемого порохового заговора, организованного английскими католиками с целью взорвать Парламент (во время заседания в присутствии короля Иакова I). Год спустя, в память раскрытия заговора и предотвращения взрыва, ученая коллегия Кембриджского университета постановила отмечать ежегодно день 5 ноября проповедью в церкви Кингс-колледжа или какими-нибудь другими церемониями, приличествующими этому случаю. Вероятно, юношеская поэма Мильтона, состоявшая из 626 гекзаметров, сочинена по этому же поводу. Хотя в стихотворении действует Сатана и аллегорические фигуры и автор явно подражает придам античного эпоса, он имеет в виду современную ему действительность; поэт осуждает преступные замыслы заговорщиков-католиков в Англии и объясняет, что благодаря своевременному раскрытию порохового заговора «в году нет большего праздника, чем день пятого ноября».
вернуться556
…великий поэт этой нации, которого ваша праведная и непогрешимая вера заслуженно обрекает на вечные муки. — Произнося эти проникнутые горькой иронией слова, Мельмот имеет в виду Шекспира; из двух его пьес приведены и нижеследующие цитаты.
вернуться557
Мы вспоминали тягостные дни. — Хотя приведенные цитаты выбраны с таким расчетом, чтобы они могли в совокупности производить впечатление некоего целого, они представляют собою искусственную контаминацию цитат из двух источников. Первые четыре строки заимствованы из трагедии «Ричард II» Шекспира (V, 1, 40–43, с усечением начала стиха 42); последняя строка взята из другой пьесы Шекспира — трагедии «Ричард III» (I, 4, 14).