Что же касается красногвардейцев, то им, спустя некоторое время, всё-таки удалось взломать тяжелые двери в доме архиепископа, после чего беспрепятственно войти внутрь. Там они сразу же взяли отца Сильвестра под стражу и произвели в доме архипастыря обыск. Толпа, скопившаяся у здания, начала возбуждённо гудеть, когда архиепископа под конвоем вывели на улицу; с точки зрения прихожан, сбывались самые худшие прогнозы: жидомасоны начали осуществлять свои коварные замыслы по физическому уничтожению православных священников. В ответ люди попытались отбить у караула арестованного архиерея, но решительные действия командира красногвардейского отряда мгновенно пресекли эти дерзкие поползновения. Недолго думая, он просто взял и выстрелил в первого же бросившегося ему навстречу человека и убил его наповал. Стоявшие тут же конвойные арестантской команды, подражая своему командиру, также мгновенно передёрнули затворы трёхлинеек и нацелили их в толпу. После чего безоружные прихожане по большей части сразу же начали, поторапливаясь, расходиться, а некоторые, у кого нервы оказались недостаточно крепкими, даже стали разбегаться в разные стороны.

Арестованного архиепископа отвели в Дом республики[316], где находился штаб Красной гвардии, и поместили в подвал, в котором к тому времени уже содержались под стражей два священника. Ими оказались знакомый нам протоиерей Никольского собора Александр Соловьёв и ключарь той же церкви Фёдор Чемагин, именно он подал с кафедральной колокольни тревожный сигнал набата, за что и был арестован. Тут же в грязном и пропахшем сыростью подвале находились и другие узники, которые, как писала всё та же семипалатинская газета «Свободная речь», подходили к архиерею для принятия благословения и вследствие этого «в грязной атмосфере физической почувствовались чистые струи атмосферы духовной».

На следующий день отца Сильвестра перевели в другое, более подходящее для его сана, помещение и начали обращаться с ним немного корректнее, и всё потому, что за окнами Дома республики бушевала в тот момент возбуждённая толпа верующих, значительную группу которой составляли очень напористые и крикливые женщины, требовавшие во всеуслышание немедленного освобождения архиепископа и двух других арестованных священников. Однако, несмотря ни на что, ещё весь следующий день арестанты провели в заключении и вышли на свободу лишь 21 февраля. Такова версия семипалатинской «Свободной речи».

В трактовке же советских хроникёров арест омского архиепископа всегда связывался с попыткой оппозиции произвести в городе вооружённый мятеж, и никаких других причин для данного инцидента якобы не существовало (ничего личного, как говорится). В ходе февральского выступления, по утверждению тех же источников, мятежники намеревались захватить штаб Красной гвардии, пороховой и артиллерийский склады, а также арестовать ведущих партийных и советских работников. А во главе всего заговора, согласно тому же источнику, якобы находился архиепископ Сильвестр, именно по его распоряжению должен был зазвучать «пасхальный» звон колоколов, созывая участников вооруженного переворота на заранее обговорённые позиции. Вынуждаемые данными сведениями к действию большевики с целью каким-то образом предотвратить надвигавшиеся события заранее взяли архиерея под стражу.

Так или иначе, но днём 20 февраля, и в этом обе версии абсолютно схожи, в Омске действительно имел место ряд крупных протестных выступлений, вылившихся в многочисленные несанкционированные митинги, беспощадно разгоняемые отрядами Красной гвардии. Самые массовые скопления людей произошли в тот день на Соборной площади, на центральном рынке, а также на Люблинском проспекте, главной улице города. И без того перевозбуждённую толпу православных верующих, по свидетельству очевидцев тех событий, ещё более распыляли политические агитаторы, призывавшие народ на неповиновение и сопротивление власти большевиков («антихристов», «безбожников» и одновременно «предателей дела революции», всё как бы вместе, в одном флаконе, что называется).

Появлявшиеся отряды пролетарской гвардии митингующие, как правило, встречали свистом и неодобрительными выкриками, раздавались в их адрес и откровенные угрозы. На неоднократные предложения разойтись многочисленная людская толпа, как правило, отвечала вызывающим улюлюканьем, после чего в большинстве случаев звучали предупредительные выстрелы вверх, а потом — стрельба в сторону протестующих холостыми патронами. После чего люди, что вполне естественно, начинали в панике разбегаться, однако, видя, что жертв нет, и понимая, что огонь ведётся, по всей видимости, не на поражение, вновь собирались в оживлённые группы, желая продолжать противостояние с вооруженными, но оказавшимися недостаточно решительными красногвардейцами.

Тогда в дело шли приклады, после чего возмущённые граждане постепенно начинали, наконец, расходиться и покидать места массового скопления. Если не помогало и это, тогда большевики в виде исключения прибегали к последнему, наконец, средству и отдавали приказ о применении боевых патронов, после чего происходила стрельба уже на поражение. Таким образом, несколько человек в ходе омских беспорядков были убиты, а многие получили ранения. В отдельных местах столкновения продолжались ещё и всю последующую ночь, причём с применением огнестрельного оружия, но теперь уже с обеих сторон. Однако к утру 21 февраля сопротивление оппозиции оказалось окончательно сломленным, главные площади города, центральный проспект, а также железнодорожный мост охранялись вооруженными солдатами и рабочими красногвардейцами. В городе действовало военное положение, прекратились занятия в учебных заведениях, не работали в те дни многие учреждения и предприятия.

Особенно много людей пострадало во время подавления «поповского бунта» от рук незадолго до того прибывшего в город продовольственного отряда из Петрограда, состоявшего из матросов Балтики. Грозные «соколы» революции произвели даже несколько расстрелов, что называется, без суда и следствия. Об этом, в частности, сообщил на общем собрании рабочих депо станции Омск председатель областного исполкома большевик Владимир Косарев («Пролетарий», Омск, № 9 от 1 марта 1918 г.). Те же самые столичные «гости» в ходе подавления мятежа устраивали несанкционированные аресты и обыски, в результате чего от населения поступили многочисленные жалобы о хищении имущества. И ещё один неприглядный факт был вскрыт в докладе Косарева: по его словам, после подавления мятежа в исполком из многих городских питейных заведений пришли извещения о неоплаченных счетах праздновавшей победу матросни. Рассмотрев случаи откровенного самосуда, по предложению Николая Яковлева, в то время ещё председателя Западно-Сибирского совдепа, общее собрание вынесло резолюцию, категорически осудившую подобного рода незаконные методы борьбы с оппозицией… Однако нашлись люди, которые выступили против такого решения, ими оказались так называемые эсеры-максималисты, посчитавшие, что в условиях обострения классовой борьбы к врагам народа можно и нужно применять самые решительные меры[317].

Отдельным эпизодом событий 20 февраля стал боевой рейд небольшого казачьего отряда под командованием есаула Анненкова из пригорода к центру Омска, на Казачью площадь, к зданию Никольского кафедрального собора. Целью данной операции являлся захват хранившегося в храме знамени, а точнее хоругви, покорителя Сибири Ермака Тимофеевича — святыни Сибирского казачьего войска. Знамя Ермака — это, конечно, отдельная и очень старая история, покрытая, как водится в таких случаях, множеством легенд и преданий, совсем, может быть, даже и не относящихся к основной теме нашего рассказа; и всё-таки, поскольку данная хоругвь является одной из главных реликвий русской Сибири, о ней конечно же необходимо сказать хотя бы несколько слов.

По классической версии, знамя для покорителей Сибири выткали и вышили соликамские монахини по заказу купцов Строгоновых, а потом передали в дар Ермаку перед началом его экспедиции за Урал. Оно представляло собой прямоугольное полотнище размером в 1 аршин на 6 с четвертью вершков (примерно 71 на 28 см)[318]. На одной стороне его был изображён святой великомученик Димитрий Солунский[319], поражающий копьём лежащего на земле татарского хана (как бы низвергал в небытие Кучума). Здесь же в верхнем правом углу находилось изображение Христа с Евангелием. На другой стороне архангел (архистратиг) Михаил на коне разил копьём чудовище, выбегающее из разрушенной мечети (символ крестового похода одной воинствующей религии против другой)[320].

316

Дом республики, или Народный дом, находился на Атаманском хуторе. Когда-то данный район Омска являлся казачьей станицей, но с конца XIX века, особенно после того, как в городе открыли железнодорожные мастерские, здесь начали селиться деповские рабочие с семьями, так что к периоду второй русской революции Атаманский хутор превратился, по сути, в самый пролетарский район Омска (точно так же, например, как Глазковское предместье в Иркутске, о котором мы будем говорить чуть позже). Однако это не означало, что Атаманский хутор был вотчиной большевиков, значительная часть деповских рабочих, особенно из числа более грамотных и хорошо оплачиваемых, разделяла идеи меньшевиков, а также эсеров. В то время как низкооплачиваемые главным образом молодые рабочие, желавшие всеобщей уравниловки, выступали, как правило, за большевиков.

317

Последний факт примечателен с той точки зрения, что, оказывается, в ходе русской революции имелись группировки, по своим политическим взглядам находившиеся на позициях ещё даже левее, чем большевики, что, передвигает партию Ленина с левого фланга хоть немного, но всё-таки ближе к центру.

318

Вершок равнялся 4,45 см, а аршин — 16 вершкам, то есть 71,2 см.

319

Николай Рерих во время своего путешествия по Сибири видел в Омске эту хоругвь и подробно описал её в одной из своих книг. Но он, как полагают исследователи, по ошибке принял Дмитрия Солунского за святого Георгия Победоносца, знаменитого покровителя стольного града Москвы. Однако Москва к походу Ермака никакого отношения, как известно, не имела, экспедиция была организована по инициативе и на средства пермских купцов-солепромышленников Строгоновых. А Иван Грозный — тогдашний правитель царства Московского, Казанского, Астраханского и прочих — узнал обо всём лишь post factum, то есть после того, как войско сибирского хана Кучума потерпело сокрушительное поражение от отряда Ермака, а его столица Итиль оказалась уже взята русскими казаками.

Примечателен в связи с этим также и тот факт, что в период Гражданской войны один из сибирских корпусов под командованием томича Анатолия Пепеляева, входивший в состав войск адмирала Колчака, после освобождения Сибири смог отвоевать у большевиков ещё и тот самый Пермский край Московской империи, то есть бывшую вотчину Строгоновых, откуда, собственно, и начиналось покорение русскими Азии.

Ну и ещё один факт, на десерт (на любителя) что называется: основу библиотеки Сибирского (Томского) университета составила в конце XIX века личная библиотека уже к тому времени графов Строгоновых. Среди многочисленных раритетов уникальной книжной коллекции, собиравшейся не одним поколением семьи миллионеров-солепромышленников и переданной Томскому университету безвозмездно (то есть даром), находилось полное собрание парижских газет времён Великой французской революции. Вот нам и подумалось: а не являлась ли данная затея с библиотекой продолжением давнего «коварного» замысла Строгоновых? И не поэтому ли Томск стал воистину революционным центром Сибири и возглавил на определённом этапе её освободительное движение, поскольку за его убелёнными университетскими стенами хранилась (и до сих пор здесь находится) ещё и частичка души одной из величайших в мировой истории революции?..

320

Кто-то трактует поверженное архистратигом Михаилом чудовище не как символ мусульманства, а как образное воплощение язычества, третьи видят в изображенном чудовище общее для всех религий отображение мирового зла — дьявола.