Много лет спустя Маяковский, вспоминая кутаисскую пору своего детства, сказал: «Стихи и революция как-то объединились в голове». С не меньшим правом мог это сказать о себе Галактион.
И чем неистовее бесновалась реакция, тем неотступнее владели им стихи — последний отблеск свободы, озарявший тогда его жизнь!
Я, полюбив, пронес любовь сквозь годы, Мне и сейчас переполняет грудь Дыханье той любви и той свободы… О них — прошу я, спой мне что-нибудь. (Перевод Н. Гребнева) * * *Как и мечтала когда-то мать, Галактион окончил училище и был принят в Тифлисскую духовную семинарию на казенный счет. Город, многократно воспетый художниками и поэтами, покорил его воображение. Он часто бродил по ночному Тифлису. Чуткое эхо его шагов отзывалось строфами Бараташвили и Верлена, Пшавела и Эдгара По.
Ритмическая череда крутых подъемов и пологих спусков подсказывала нужные строки, образы, интонации. В эти часы он вживался в строй их мыслей, чутко улавливал особенности стиля, разгадывал их «секреты». Культ поэзии царил и в стенах семинарии. Как ни «пытались чиновники в рясах обуздать пламенный грузинский нрав, он прорывался влюбленностью в стихи. Здесь творения Ильи и Акакия помнили тверже, чем «откровения» отцов церкви.
Галактион был понятливым и благодарным учеником. Уже в одном из самых ранних стихотворений он не только приговорил разнуздавшуюся великодержавную реакцию через аллегорический образ «большой лужи, без края и границ», но и обнаружил ее бессилие перед мощью, которая таится в народе:
Она в себя всосала без пощады Клочки знамен, обломки кораблей, И воздух отравили трупным ядом Ветра, прокочевавшие над ней. Она гниет, но море силы копит, Но море ждет, — и только час пробьет, Весь этот старый, затхлый мир затопит, Все лужи и болота погребет. (Перевод Н. Гребнева)Шли месяцы… Имя Галактиона все чаще стало появляться на страницах газет. Акакий Церетели пригласил его сотрудничать в журнале «Паскунджи». На его страницах было опубликовано стихотворение, которое навлекло на него гнев бдительного начальства:
Осень ранняя так грустна, И знамена как будто немы, А недавно цвела весна, На знаменах цвели эмблемы. Но у тех боевых знамен Власть волшебная, власть все та же, Их храню для иных времен, Неотступно стою на страже. (Перевод К. Арсеньевой)Когда же до чуткого слуха ректора дошло «Первое мая», опубликованное в газете социал-демократического направления, юношу как политически неблагонадежного исключили из семинарии. Теперь, по закону Российской империи, двери всех учебных заведений страны перед ним закрылись. Жить было не на что, и лишь стараниями друзей Галактион получил место учителя в деревне Парцсхнали.
В этом тихом селении он много и плодотворно работает, завязывает связи с редакциями двух серьезных журналов — «Ганатлеба» («Просвещение») и «Театри да цховреба» («Театр и жизнь»). Здесь, в уединении, Галактион с поражающей искренностью формулирует те высокие требования, которые он предъявляет к себе как к стихотворцу:
В мощной гамме народного гнева, Чтоб забыть о себе до конца, Стать бы тем добавленьем к напеву. Что к борьбе призывает сердца И в рабе пробуждает бойца. Чтоб родства своего не тая, С утомленными братьями всеми, С тайной музыкою бытия Будь поддержкою людям все время Ты, поэзия сердца моя!Через год он покидает приютившее его селение и возвращается в Тифлис.
* * *В начале империалистической войны выходит первый поэтический сборник Галактиона под названием «Стихи».
По мнению всей Грузии, пришел поэт, который по праву занял место в одном ряду с Акакием Церетели, Важа Пшавела и другими великими национальной поэзии.
Причина восторженного единодушия, с которым был принят этот сборник, — в полном совпадении настроений и переживаний поэта с тем, что думали и чувствовали читатели, живя в стране, раздавленной сапогом царского генерала:
Лихой удел в борьбе меня постиг, Сказал «прости» я радужным мечтаньям. Утрат моих не счесть, но вместо них Суровый опыт стал мне достояньем. А опыт никому уж не отнять — За ним, зовя насилие к ответу, Иду я в бой! Мне нечего терять — Приобрести ж могу я всю планету. (Перевод Э. Александровой)В глубочайшем внутреннем сродстве поэта с народом, который все помнил и ничего не простил:
Вот Суреби и Доннари, в облаке — Насакирали. Чу! Поет на взгорье кто-то! Что за сила в песне веет! Только здесь с такою мощью и свободой петь умеют. Здесь горит любое сердце жаждою борьбы могучей. (Перевод В. Державина)Вскоре после выхода сборника страну постигло всенародное горе — умер Акакий Церетели.
В памяти Галактиона навсегда осталась встреча с прославленным Акакием, которая состоялась незадолго до его смерти в холодном номере кутаисской гостиницы.
Когда Галактион вместе с делегацией писателей перевозил гроб Церетели в Тифлис, в его сознании под влиянием этих воспоминаний начали складываться строки, которые впоследствии стали хрестоматийными:
Не покинет, и отзовется, И, любовью своей влеком, Сновидением к нам ворвется, Мысли радостной ветерком. Станет думою вдохновенной Пыл будить в нас, чтоб не угас. Будь же трижды благословенна. Тень, встающая в тихий час! (Перевод К. Арсеньева)После похорон Галактион уехал в Москву.
* * *Гостеприимная Москва в те годы много могла рассказать поэту, задумавшемуся над русским искусством.
Поначалу казалось, что тон задают стихоплеты, наводняющий книжный рынок торопливой стряпней. В ней «голубые туманы» Блока беззастенчиво смешивались с «урбанистическими видениями» Брюсова. Для остроты добавлялись «язычество» Городецкого, «экзотичность» Бальмонта, «заумь» футуристов.