ТРЕБУЮ СУДА
В тот вечер, когда умирающего Черемухина увезли в Обуховскую больницу, Гапон продиктовал открытое письмо. 21 февраля оно было напечатано в «Руси».
«<…> Мое имя треплют теперь сотни газет, и русских и заграничных. На меня клевещут, меня поносят и позорят. Меня, лежащего, лишенного гражданских прав, бьют со всех сторон, не стесняясь; люди различных лагерей и направлений: революционеры и консерваторы, либералы и люди умеренного центра, подобно Пилату и Ироду, протянув друг другу руки, сошлись в одном злобном крике:
— Распни Гапона — вора и провокатора!
— Распни гапоновцев-предателей!
Правительство не амнистирует меня: в его глазах я, очевидно, слишком важный государственный преступник, который не может воспользоваться даже правом общей амнистии.
Я молчу. И молчал бы дальше, так как я прислушиваюсь больше к голосу своей совести, чем к мнению общества и газетным нападкам. Но мне больно смотреть на рабочих — героев 9-го января, которые своей кровью проложили вам, гражданам России, широкую дорогу к свободе.
Эта невыносимая боль за рабочих побуждает меня теперь говорить. Их терзают наравне со мной и тем усугубляют их и без того тяжелую жизнь.
— Ни жить, ни работать нельзя! — говорят они.
Бывший товарищ Петров, желая ужалить меня, пригревшего на своей груди эту змею с жестоким сердцем, возложил слишком тяжелый крест на усталые плечи своих товарищей. Из мелкого чувства самолюбия, под влиянием мнимых друзей рабочего дела, он захотел очернить также и организационный центральный комитет, вонзил острый нож в измученное сердце целой организации, которую и без него и так упорно преследуют правительство и тяжелые удары судьбы.
И мнит теперь Петров себя героем, совершившим великий подвиг!
Поддерживаемый кликой без совести и настоящей любви к рабочим, он зло и неразумно подсмеивается над товарищами, не идет даже к ним для выяснения дела, пренебрегает явно судом рабочих, хочет третейского суда не из рабочих.
Но нет! Рано или поздно он должен будет дать ответ перед товарищами, и именно перед членами „Собрания русских фабрично-заводских рабочих“. И прежде чем состоится нелицеприятный избранный рабочий суд по делу, возбужденному клятвопреступником и предателем рабочих Петровым, — я, во имя нравственных и материальных страданий героев 9-го января и только из-за них, а также для проверки своей совести, требую для себя общественного суда немедленно.
На этом суде, как и на рабочем, я отвечу на все обвинения и буду доказывать свою правоту.
Совесть моя спокойна».
Относительно «сотен газет» — литературное преувеличение. Речь идет от силы о десятке-другом публикаций. Пресса интересовалась Гапоном куда меньше, чем, к примеру, делом лейтенанта Шмидта или выборами в Думу.
Но то, что писалось, было злым и обидным. В «Биржевых ведомостях», например, «гапоновщину» обличал некто Феликс, помещавший свои инвективы подвалами, из номера в номер, а потом издавший их отдельной брошюрой. Другую брошюру — уже упоминавшуюся — издал человек по фамилии Никифоров. Обличения «честолюбца и авантюриста» с подозрительными связями в полиции перемежались однообразными сплетнями, которые левые и правые переписывали друг у друга: о совращенных приютских девицах и женщинах — заключенных пересыльной тюрьмы, о золоте, которое Гапон горстями швырял в Монте-Карло…
Вот, например, пара цитат из еще очень пристойной и сдержанной «антигапоновской» статьи этих дней — из «Петербургского листка» за 20 февраля (подпись «Искра»):
«… Гапон впервые разрушил в обществе общепринятую веру в чистоту побуждений русского революционера. Революционер не станет якшаться с охранным отделением, революционер не возьмет денег у агентов правительства, революционер, наконец, не запишется в число завсегдатаев рулетки и не станет афишировать свою популярность…
…Апостол революции постепенно превратился не то в провокатора, не то в политического дельца, сумевшего учесть в свою очередь политическое движение и политический капитал…
…Песня Георгия Гапона спета окончательно. История с тридцатью тысячами и установленная близость к охранному отделению подорвали его репутацию как политического деятеля».
Какая близость к охранному отделению? Ведь о торге с Рачковским никто, кроме Рутенберга, пока не знал, а о гапоновской «близости к охранному отделению» в 1903–1904 годах было известно всегда, и в дни гапоновской славы. И сам герой 9 января не делал из нее секрета. Но стоило Гапону покинуть лагерь революции — это прошлое сразу же поставили в строку.
А вот — образчик сатиры и юмора, из журнальчика «Зарницы» (1906. № 5) — парафраз знаменитой баллады Саути «Суд Божий над епископом» в переводе Жуковского:
Было «весной» это — стали, как дети, Все мы о близком мечтать уже лете, Но о вещах, что тревожили дух, Было нельзя говорить еще вслух. Лишь у Гатона, по милости чьей-то, Люди не тихо шептались, как флейта, А возвышали бестрепетно тон: Был со связями епископ Гатон. Речью коварною вызвал желанье У бедняков он — идти на закланье… Кровь пролилась, а виновник всех зол Скрылся, сутану сменив на камзол. День вспоминая, епископ кровавый Думал: «Покрыл свое имя я славой. Будут теперь на родной стороне Веки веков вспоминать обо мне». В край иноземный епископ умчался, Там по игорным притонам шатался, Сильно стал меркнуть его ореол… Грустно Гатон вновь в отчизну пошел. Здесь, получив неожиданным шансом Прикосновенность к российским финансам, Прежний вернуть свой решил он престиж. Вновь ты, Гатона звезда, заблестишь! Ах, если б было возможно, без риска б Жизненный путь проходил свой епископ, Но даже в лучшем из лучших миров Жизнь есть не ряд беспрерывных пиров. Снова толчется Гатон средь рабочих — Верить ему есть довольно охочих… Раз сообщил ему кто-то секрет, Будто его живописный портрет Будет в участке с почетом повешен. Тем был епископ премного утешен. «Для полицейских, столь близких мне, крыс, Это, он молвил, приятный сюрприз!» Кротким весельем лицо его дышит. Вдруг он чудесную ведомость слышит: «Крыс полицейских в округе не счесть — Все они жаждут принесть тебе честь». Вот собрались чина разного крысы, Те безобразны, те стары и лысы, Те франтовски, на гвардейскую стать. Лоском отменным стараясь блистать, Те побойчее смотрели, те кротче, Все восклицали: Гатоне! Ты, отче, Тайную власть восприял над людьми — Наш поцелуй, в знак почтенья, прийми. И на Гатона — как видно, не всуе — Градом посыпались тут поцелуи, Спереди, сзади, с боков, с высоты — Что тут, епископ, почувствовал ты? Слышались долго лишь чмоканья звуки, Да простирались к епископу руки… В братских объятьях задушен был он. Так был наказан епископ Гатон.