Аня целый день на взводе: менеджер большой фирмы. Плюс отнимающий время вялый роман с хорошим женатым человеком Джоном, в друзья ни по каким параметрам не годящимся и на скрипке не играющим. Разве можно ему сказать: «А помнишь?..» Не помнит он, откуда? И не читал Пастернака, не слушал Высоцкого, и мультяшки в детстве другие смотрел, и папу его из партии с позором не выгоняли, и кроссовки у фарцы с переплатой не добывал. Ну сводит в ресторан, ну проконсультирует по поводу налогов, акций и займов. Даже в постели чувствуешь, что приличный, что женатый, что борец за постылое равенство полов, что всем телом либерал. Что, нетушки, не играет, увы, на скрипке. И никогда не будет. Надо бы, конечно, честно объясниться и разбежаться, но вдруг обидится, впадет в депрессию — и так у него с самооценкой не очень-то…

Всю жизнь Ане не везло в любви — попробуй не будь от этого фаталисткой. Разве что вот Димка, нелепый такой был, со старшего курса… Да что вспоминать — стыд, глупость, наваждение, мираж. Ушло, ушло, ушло. Не было… Увела подруга, толстая Светка — подошла, взяла за руку и легко увела… А она, идиотка, боясь унижения, не бросилась вслед, не заплакала, не оттолкнула разлучницу…

С чего это я вдруг вспомнила? Кстати, который час? — с утра на работу. Ох, ни на что нет ни минуты! Смешно — собиралась когда-то обметать уголочки, чистить плиту. Слава богу, не перевелись еще нелегалы из Бразилии!.. Мечтала о балкончике с узорной решеткой. В сущности, неплохое было время. Всего хотелось, на любую чепуху ахала, новые босоножки на кровать ставила — любовалась…

Куцый остаток Аниного времени тратился на мазохизм — расковыривание незаживающих болячек вины перед неработающим Сергеем (все же муж, а я его не уважаю, даже изменяю), перед Лелькой в возрастных прыщах и амбициях (мальчик взрослеет, это так трудно, а я весь день на работе), перед меланхоличным котом Кузьмой (прошлым летом оскопила животное, каково ему) и даже перед полностью всем довольной мамой Дорой (к моему приходу жарит оладьи, а я эту еду уже есть отвыкла)…

Однажды в поисках квитанции об уплате налогов наткнулась на свою фотографию времен приезда в Америку.

Дурочка, романтическая размазня. Глаза, как у побитой собаки, кривая улыбка, дурацкое платье в голубой горошек. Еще до эпохи компьютерных курсов в колледже. Эпоха, пожалуй, уборок. Птичка миссис Штейнбик, миллионерша Бетти.

Бетти — это, между прочим, этап. Помнится, кроме ее миллионерских кухни-столовой-гостиной-ванной пришлось едучей пастой довести до блеска гору почерневшего столового серебра. И на втором дыхании, то есть на последнем издыхании, начистить опухшими, зудящими руками пакет картошки величиной с тумбочку — хозяйка, очевидно, планировала сделать ее коронным блюдом застолья. Вечером Бетти, отвернувшись и пошуршав в кошельке, королевским жестом протянула Ане две мятые двадцатидолларовые бумажки…

Что? Сколько? Не может этого быть! Сорок долларов за почти двадцать часов каторжной работы?! Всего сорок?.. Аня в растерянности продолжала глупо стоять посреди кухни, держа деньги на весу двумя пальцами. Как-то не получалось положить их себе в сумку. Бетти тут же все поняла: «Я вижу, вы не торопитесь, Ани. Тогда уж заодно выгребите прошлогодние листья из-под веранды и соберите в бумажные мешки. Вам это будет нетрудно». Онемевшую Анну окатило волной злое вдохновение, и она совершила свой первый в Америке настоящий поступок (пожалуй, даже Поступок с большой буквы).

— Бетти, существует такой обычай: дарить перед праздниками бедным деньги. Вот, возьмите, — и аккуратно положила две позорные, жгущие руки двадцатки в карман Бетиной блузки, — это от меня, благотворительность.

— Спасибо! — скроила улыбку, Бетти, засовывая деньги поглубже в карман, — бумажные мешки для листьев лежат в чулане, вы там найдете…

Аня молча вышла с каменной спиной, специально не хлопнув дверью — это было бы недостойно ее королевского поступка. Листья потерпят — ничего, выгребет другая дура… От ярости жгло глаза. Пройдя полквартала, заново проиграла всю сцену, и на нее напал хохот — до слез, до икоты. Месть, что и говорить, блестяще провалилась, Бетти не пошатнулась. Но зато она, Аня, идет легко, дышит свободно — гордая и не униженная. А у старухи будет несколько миллионов плюс сорок долларов ее, Аниной, милостыни. Да, судари, да — именно милостыни!!! Именно так! Бетти это, ясное дело, безразлично, у нее орган стыда атрофирован. Но я — я-то буду помнить об ее позоре всегда! Жаль, что я не была в светло-серых замшевых перчатках, до чего было бы аристократично после этого их брезгливо снять и небрежно выбросить в урну. Анна про это читала в одном романе. Почти выветрившийся аромат классики девятнадцатого века, подпортившей многим жизнь, время от времени ударял ей в голову то сентиментальным штампом, то неадекватной реакцией на простые явления жизни… В сумке завалялись четыре доллара с копейками, и она — эх, была не была! — решила на радостях кутить широко, напропалую, по-гусарски. Купила себе фисташковое мороженое, а Лельке пузырчатую жевательную резинку «бабл-гам» — гадость ужасная. Когда из его рта вдруг постепенно выдувался мокрый розовый пузырь, она отворачивалась — тошнило. Переходя дорогу, счастливая Аня снова громко захохотала.

— Мэм, вы в порядке? — участливо спросил полицейский.

— Да, сэр, спасибо, я в полном порядке! Все прекрасно! Замечательно! — заорала Аня.

Полицейский с сомнением покачал головой и долго смотрел вслед…

Действительно, крепко не в себе была: неустойчивые эмоции, театральные поступки… Впору было бежать к психотерапевту, да не понимала этого тогда. Анна вздохнула и погладила старую фотографию. А теперь бы смогла так?.. Вряд ли! Расстроилась, даже всплакнула, плюнула на дела, отменила визит к массажистке, сварила крепкий кофе и съела целых пять шоколадных конфет с ромом, чего уже два года себе не позволяла — обязана быть в хорошей форме.

Уже после программистских курсов, три года назад, позвонила Нина Юрьевна, строгий контролер, добрая фея. Как нарочно, в тот момент, когда Аня осуществляла разборку с вымахавшим на голову выше отца Лелькой. Он в очередной раз осчастливил скверными оценками по математике и запиской учительницы о драке в школьном дворе. Дополнительно раздражал Сергей, требовавший, чтобы этот балбес отвечал по-русски. Балбес не желал общаться ни на каком языке. У Анны, отбарабанившей восемь часов бухгалтером в супермаркете, откуда давно пора было увольняться, раскалывалась голова. Чирием набухал семейный скандал.

— Алло, Нюточка, помните Бетти, у которой вы пять, кажется, лет назад так чисто убрались? Она вас помнит.

Звонок был совершенно некстати, да и с чего вдруг Нина Юрьевна завела про эту Бетти? Старая идиотская история.

— Надеюсь, она меня помнит, — холодно процедила Аня. — Ей что, снова нужна уборщица? Я, как вы понимаете, вряд ли подойду в этом качестве.

— Почему уборщица? Нет-нет, Нюточка! Я ей, конечно, рассказала, что вы теперь ого-го! — программист с дипломом! Она, добрейшей души человек, поговорила о вас со своим племянником, в его фирме требуется именно такой специалист.

В четверг в десять утра у вас интервью, Томас его зовут, он вас будет ждать. Запишите адрес. Вы не опоздаете? Опаздывать нельзя. Томас, Томас, не забудьте. Нюточка, у вас есть деловой костюм? Лучше серый или темно-синий. Но ни в коем случае не голубой. И ниточку бус. Туфли на среднем каблуке и колготки обязательно. Если нет — непременно купите. А блузочку…

Никогда не знаешь, чего ждать в этой Америке!

Аня громко захохотала, как тогда. Как в тот вечер, когда уходила от Бетти, швырнув ей в лицо позарез нужные сорок долларов.

— Ты что, ты что?! — всполошился муж.

Аня вспомнила, что за все это время она хохотала лишь два раза. Улыбалась, конечно, каждый день — по обязанности, как на работе принято.

На другой день после подписания контракта Аня послала Бетти букет белых роз. За сорок долларов ровно.

Год блесс Америка

Это маленькое эссе было напечатано в калифорнийском журнале «Панорама» в относительно тихие и благостные времена президентства Клинтона. Россия играла в перестройку слова «шахид» никто не знал, вся Америка увлеченно обсуждала сексуальные подвиги своего президента, акции росли со скоростью бамбука, и люди не боялись ездить в метро.