Тезисы Ленина по проблеме отношения к середняку отражали настроения большинства членов партии, поэтому нашли полную поддержку у делегатов съезда. Гораздо более бурно проходило обсуждение вопросов советского и партийного строительства. Руководству партии пришлось выслушать нелицеприятную критику и обвинения в насаждении бюрократических методах руководства. Наиболее характерным в этом отношении было выступление одного из лидеров децистов Н. Осинского: «В настоящее время старые партийные товарищи создали целый чиновничий аппарат, построенный, в сущности говоря, по старому образцу. У нас создалась чиновничья иерархия. Когда мы выставляли в начале революции требование государства- коммуны, то в это требование входило следующее положение: все чиновники должны быть выборными и должны быть ответственными перед выборными учреждениями. У нас теперь получилось фактически такое положение, когда низший чиновник, действующий в губернии или уезде и ответственный перед своим комиссариатом, в большинстве случаев ни перед кем не ответственен. Этим в значительной степени объясняются безобразия, которые производят «люди с мандатами», на этой почве и развивается произвол. Замечается крайнее развитие канцелярщины»[389]. Правда, Осинский признавал наличие факторов, в какой-то мере объясняющих это явление — чрезмерно быстрое структурирование государственного аппарата и режим чрезвычайщины, порожденный гражданской войной. Однако то, что принцип выборности был заменен принципом назначения, по мнению оппозиции, в принципе меняло все направление советского строительства. «Идя таким путем, — заявил один из делегатов, представитель децистов Е. Игнатов, — мы сами роем себе могилу»[390].

Оппозиция требовала вернуть принцип выборности и разграничить функции партийных организаций и Советов. Надо отдать должное той атмосфере гласности, которая царила на этом съезде, открыто звучали весьма нелицеприятные для партийной верхушки заявления. В частности, будущий лидер группы «демократического централизма» Сапронов (в прошлом — левый коммунист) заявил: «Оппозиция создалась не ради оппозиции, а очевидно сама жизнь вызывает новые потребности, к которым мы должны прислушиваться».

Его поддержал делегат Волин: «В некоторых губерниях слово «коммунист» вызывает глубокую ненависть не только у кулацкого элемента, но подчас и в среде бедняков и середняков, которых мы разоряем»[391].

Очень много на съезде говорилось о том, что одни органы власти не желают признавать полномочия других органов власти, а бездействие в этом случае Совнаркома, который сосредоточился на издании декретов, ведет лишь к анархии в системе управления. Нередки случаи, когда декреты Совнаркома противоречат распоряжениям Реввоенсовета, и наоборот.

В какой-то степени это говорило о том, что внутри государственного аппарата уже формировалась клановая система и между отдельными группами этой системы уже раскручивалась борьба за влияние и власть. Вряд ли это ускользнуло от внимания Ленина. Но для него методом нейтрализации подобных негативных явлений виделась не «пролетарская демократия», а дальнейшая централизация власти с опорой на контролирующие и репрессивные органы. Угадав настроения вождя, об этом открыто на съезде заявил Л.М. Каганович: «В централизации — все спасение!»[392]

Для Ленина замена централизации демократией (в любых формах) означала начало реставрации буржуазных отношений, ибо партия в эти годы пополнялась в основном мелкобуржуазными (по терминологии Ленина) элементами. В стране с преобладающим крестьянским населением, с крайне люмпенизированным рабочим классом, частные и групповые интересы неминуемо должны были взять верх над идеологией, над социализмом как конечной целью русской революции. Н.А. Бердяев по этому поводу писал: «Ленин не верил в человека, не признавал в нем никакого внутреннего начала, не верил в дух и свободу духа. Но он бесконечно верил, что принудительная общественная организация может создать какого угодно нового человека, совершенного социального человека, не нуждающегося больше в насилии… Он не предвидел, что классовое угнетение может принять совершенно новые формы, не похожие на капиталистические»[393]. Речь, конечно же, шла о диктатуре бюрократического аппарата.

Надо полагать, что как раз это Ленин предвидел. Демократические формы организации власти, по его глубокому убеждению, никогда не мешали всевластию чиновников, и Ленин писал об этом неоднократно, характеризуя буржуазное общество. После социально-политических опытов 1917–1918 годов Ленин признает только один вид демократии: коллективную апелляцию рядовых членов партии к съезду и ЦК. Время внутрипартийной демократии дореволюционного периода прошло, в условиях гражданской войны необходимо максимальное сосредоточение власти в центре, что, однако, не исключает свободу внутрипартийной дискуссии. Во избежание буржуазного перерождения партии он (но не сам, будучи, очевидно, не до конца уверен в правильности этого решения, а устами Зиновьева) предлагает максимально широко открыть доступ в партию рабочим и крестьянским элементам. Зиновьев на VIII съезде заявил, что «после 15 месяцев диктатуры 350.000 членов партии несообразно небольшая цифра»[394]. Этому заявлению предшествовало длительное убеждение однопартийцев в том, «что в отдельных углах руководящий слой становится слоем не рабочим, а слоем служилой интеллигенции советских чиновников, советских и партийных бюрократов, которые иногда соединяют в себе одновременно роль председателя партийного комитета, председателя Совета, председателя чрезвычайки, председателя ревтрибуналов и целого ряда других учреждений»[395]. Сосредоточение огромной власти в руках одного лица, тем более недавно примкнувшего к партии и не имеющего дореволюционного партийного стажа, а иногда и вышедшего из чуждой классовой среды, чревато очень серьезными опасностями, — признает Зиновьев. Однако он лишь декларативно признает наличие проблемы. Никаких реальных механизмов оздоровления внутрипартийной жизни, за исключением привлечения в нее новых членов рабоче-крестьянского происхождения, Зиновьев не предполагает. Его выступление носит явно демагогический характер.

Весьма двусмысленный характер носило выступление по данной теме основного докладчика от группы «демократического централизма» Осинского. Осинский объяснил развитие бюрократизма сосредоточением и законодательных, и исполнительных полномочий в одних руках.

Далее он замечает: «По учению буржуазных правоведов, соединение властей ведет к произволу. Но это имело место только для буржуазной демократии. В рабочей и крестьянской демократии законодательные и исполнительные полномочия могут быть объединены, ибо, если сам трудовой народ держит в своих руках всю власть, если он осуществляет ее через сплошную сеть Советов, то произвол, возникающий из соединения властей, будет произволом над самим собой, а такой «произвол», как известно, никого не пугает. Но все это можно считать правильным лишь при одном предположении: если власть соединяется в руках выборных коллегий, как в первое время это у нас и было»[396]. Таким образом, не выступая против тенденции к дальнейшей централизации системы управления, Осин- ский предлагал сосредоточить власть в руках коллегиальных органов, в том числе и Советов, вернувшись кое в чем к опыту 1918 года. Позднее, на IX съезде, Осинский аргументирует свой тезис: «Коллегия — школа взаимного обучения». (И, добавим, коллегия в какой-то степени помогает осуществлять взаимный контроль.) Осинский убежден, что концентрация власти в руках отдельных органов — неизбежный процесс, но заявляет, что грань концентрации полномочий все же была перейдена.

вернуться

389

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. М., 1959. С. 188.

вернуться

390

Там же. С. 198.

вернуться

391

Там же. С. 204.

вернуться

392

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. М., 1959. С. 214.

вернуться

393

Бердяев Н.А. Истоки и смысл русского коммунизма. М., 1990. С. 105.

вернуться

394

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. М., 1959. С. 280.

вернуться

395

Там же, с. 279–280.

вернуться

396

Восьмой съезд РКП(б). Март 1919 г. Протоколы. М. 1959. С. 304.