ХРАМ СРЕТЕНЬЯ В НОВОЙ ДЕРЕВНЕ

.  Лежу на кладбище – у храма,.  В горячей лиственной золе,.  В щекочущих осенних травах,.  На вечереющей земле….  Лежу под клёном необъятным,.  В полнеба вспыхнул – в полземли!.  И слышу, слышу голос внятный.  Со всех сторон – вблизи, вдали….  И чувствую земли округлость,.  Глубинные её пласты….  И жадно подставляю губы.  Прикосновениям листвы..  Закинув за голову руки,.  Как не лежала я давно, -.  Лежу….     Смотрю на крест и купол….  За что мне это всё дано?.  Одно желанье – кануть, кануть.  В закат кленового лица….  Уйти в траву, в песчинки, в камни….  И раствориться – до конца!

Эти стихи очень нравились отцу Димитрию Дудко. Хотя он и сказал, что в них слышатся языческие мотивы, но при этом стихи глубоко христианские. Сказал, что здесь – органичное соединение ветхого и нового человека: человека от земли, душой стремящегося к небу… Он так прекрасно читал эти стихи вслух! Просил ему подарить их. И признался, что тоже пишет стихи.

* * *

Но были в тот светлый месяц и грустные стихи. Я не знаю, откуда они приходили. Но они тоже были правдой. Поэзия – это такой скальпель, вскрывающий самые потаённые глубины души…

* * *.  Я зажигаю лампу на столе..  Вечерний свет ложится на страницы….  За окнами на старенькой ветле.  Тревожно вспархивают души – или птицы?….  Я думаю: о чём же написать.  Туда – туда, откуда нет ответа?….  О том, что осень на дворе опять?.  О том, что дом колышется от ветра?.  О том ли, что кружится ранний снег,.  И скоро Покрова – а писем нету?….  Об этом лучше знает человек, .  Который их не пишет….              Жуткий ветер!.  Он хлопает калиткой, как шальной,.  Скрипит скамьёй в саду, кусты ломает….  Ах, что я буду делать здесь зимой?.  Чадят дрова, и лампочка мигает….  Постель, как лёд. И нету даже пса,.  Чтоб разделил тоску и поздний ужин….  О чём же мне сегодня написать?….  О том ли, что хозяин дому нужен?.  А ветер хочет крышу распороть!.  Какой кромешный, непроглядный вечер….  И я пишу: "Храни тебя Господь.  Во всех путях твоих, делах и встречах…"* * *

Телеграмма от мамы. Её принёс деревенский почтальон.

В телеграмме три слова. Читаю и – не верю свом глазам! Да, я мечтала об этом… но боялась надеяться.

«Приезжай за ордером»

Господи, неужели у меня будет дом? Свой дом? И не надо будет ночевать у знакомых и на вокзале?… Спасибо Фёдору! Хотя он это сделал не для меня, а для себя, для своего спокойствия: чтобы больше меня не видеть, чтобы не маячила уже никогда перед его глазами… Но не будем углубляться в дебри его подсознания, в мотивы его поступков. Хотел ли Фёдор осчастливить меня или себя? Это его подробности…

* * *

Обретение дома!

По соседству с художником Валерием Волковым. По соседству с тем самым домом, где я познакомилась с Каптеревыми… которые жили тогда (два года назад) в квартире Волковых. Два года назад мы ходили тут с Гавром мимо высокого дощатого забора, за которым шла стройка… Я и не подозревала, что за этим забором возводится МОЙ дом!

Однокомнатная квартирка с большой кухней и большой лоджией. Чудо как хороша! К тому же – на 13-том этаже! Моё любимое число. И два широких окна смотрят на закат… Как я мечтала! С детства мечтала, чтобы когда-нибудь у меня был дом с окнами на закат!…

Мой дом не так далеко от мамы. Двадцать минут пешком. Сразу перенесла сюда свои драгоценности: свой чёрный портфель, набитый разными реликвиями и тетрадками со стихами. Две афиши Енгибарова. Кресло-качалку, которое мне подруги на двадцатилетие подарили. И пишущую машинку «Олимпия», выпуска неизвестно какого года, подаренную мне совсем недавно знакомыми. Собственно, эту старушку хотели отправить на помойку, но вовремя вспомнили обо мне.

Да, теперь у меня есть свой дом и своя пишущая машинка! Перетащила её, чугунную, тяжеленную, но такую долгожданную и любимую с первого взгляда!

Никакой мебели, кроме кресла-качалки, у меня не было. И я бродила по своему огромному дому – комната, кухня, лоджия… Неужели это мой дом? Кухня, комната, лоджия… – какое счастье, Господи! Неужели это не сон?… Неужели такое счастье возможно наяву?!

* * *

В институте была как раз осенняя сессия.

Меня зачислили в поэтический семинар к Александру Жарову, комсомольскому поэту.

У него в семинаре оказалось всего три человека. Со мной – четыре. Почему так мало? А он всех разогнал! Он практически всем своим студентам написал такие характеристики, что их отчислили «за творческую несостоятельность». Осталось три тихих, запуганных деревенских паренька, удивительно похожих друг на друга: они были как из одного яйца.

Жаров предложил нам почитать стихи – «отчёт за летний период». Пареньки читали про косы-покосы, берёзы-слёзы и так далее. Жаров их очень хвалил. Дошла очередь до меня. Я прочла стихи про Крышу. (Я их посвятила Гавру).

* * *

Вот и крыша с пустынными башнями,Флюгерами, мансардами, ветром…Это небо – как будто вчерашнее.Здесь царит прошлогоднее лето.Ни на час с той поры не сдвинулисьНа часах заржавелые стрелки…Время – сон – под синими высями…Кто-то взглянет с улицы мельком,Торопливо идя по КировскойИ по Сретенскому бульвару…Переулки устало кривятся,Тихо меркнут в летнем угаре…Дышит крыша – поляна зелёная.Трубы, трубы… – в царапинах звёздных!…О стремянку платье разорвано.Как разрежен вечерний воздух!Я стою над Москвой закатноюНа горячем, тяжёлом люке.Задохнувшись от ветра, – катитсяСердце в бездну – в пыль переулков…Я стою под свистящим флюгером.Я – невидима, я – крылата…И на мне, прожжённое углями, –Платье детства в новых заплатах…