* * *

В два года тебе подарили молоток. В этот же вечер ты научился заколачивать гвозди! И, между прочим, ни разу не ударил себя по пальцу.

* * *

Когда тебе было два года, мы купили телевизор. Это Борис Глебович меня давно уже убеждал, что я должна его купить – хотя бы для тебя. Говорил, что для тебя там много интересного.

Я долго сопротивлялась, да и денег не было, а потом вышла большая подборка стихов в альманахе «Истоки», и заплатили большой гонорар – как раз на телевизор! Пошла и купила. Конечно, чёрно-белый, о цветном мы даже не мечтали.

Сосед помог дотащить.

Действительно, наша жизнь стала богаче и разноцветнее, несмотря на чёрно-белый экран.

Во-первых – «Клуб кинопутешественников» с Юрием Сенкевичем.

Во-вторых – «В мире животных» с Николаем Дроздовым.

В-третьих – «Очевидное невероятное» с Сергеем Капицей.

А ведь ещё каждый вечер на одном из каналов обязательно шёл симфонический концерт! При нашем помешательстве на музыке это было несказанной радостью. Ежевечерним подарком.

Ну, я уж не говорю про мультики! Про «Спокойной ночи, малыши!», про чудную передачу «В гостях у сказки», которую вела любимая всеми детьми «тётя Валя».

Так что спасибо Борису Глебовичу за настойчивость, с которой он повторял несколько лет: «Как вы можете жить без телевизора?»

* * *

Была и ещё одна радость, которую подарил нам телевизор.

В течение многих лет 15 марта, в день рождения Леонида Енгибарова, и 25 июля, в день его ухода, по телевизору обязательно показывали какой-нибудь фильм с его участием. Так что я много раз посмотрела «Путь на арену», «Леонид Енгибаров, знакомьтесь!», «2 – Леонид – 2» и «Ожерелье для моей любимой».

Если учесть, что видеомагнитофонов в то время в нашей стране не водилось, то станет понятно, что никаким другим способом посмотреть фильм было нельзя, а только таким – если его показывали по телевизору. Ну, бывало ещё, что старый фильм шёл в каком-нибудь захудалом клубе на окраине города, или в Кинотеатре повторного фильма.

Так что я тоже получила свою долю радости от телевизора. Видимо, там, в Останкино, или на Шаболовке (уж не знаю, где в те годы составлялись телепрограммы), видимо, в те годы на телевиденье работал человек, который любил Енгибарова и всегда держал в памяти его даты… Спасибо этому человеку! Я, наверное, никогда не узнаю его имени, но если он прочтёт эти строки, пусть знает, что я ему бесконечно благодарна. За то, что он не давал всей стране забыть о Великом Клоуне…

* * *

Читать ты научился в два года. И вскоре…

Вскоре на обороте моих черновиков, на обеденных салфетках, на полях книжек, на обоях, на рулонах бумаги для заклейки окон – всюду стали появляться твои первые каракули. В два с половиной года всем игрушкам ты предпочёл бумагу и шариковый карандаш.

Ты учился писать с непостижимым упорством. Маленькие пальчики с трудом удерживали карандаш, он то и дело выскальзывал, и тогда ты приспособился держать его, как скульптор держит резец – крепко зажав в кулаке.

Ты учился писать… Пристроившись за большим обеденным столом на кухне (этот стол был одновременно и моим рабочим столом, на нём стояла моя старенькая "Олимпия"), примостившись рядышком со мной, ты выводил свои первые слова: "соль", "чай", "сахар", "олимпия"… И – названия любимых книжек: "репка", "теремок", "сказки", "стихи".

Учебным пособием становилось всё, что попадало в поле твоего зрения: не только книжки, но и банки, пакеты, коробки с надписями. Так в первом "писальном" блокноте появилось длинное и трудное: "Фотоаппарат". А потом ты попросил показать тебе, как пишутся слова "мама" и "Антон".

Ты учился писать… Порой, измучившись над какой-нибудь буквой, разражался слезами. Плакал горько, взахлёб, как от обиды, и я напрасно пыталась утешить тебя.

– Не огорчайся, ты ведь ещё маленький, подрастёшь – научишься.

– Мне надо сейчас! – говорил ты сквозь слёзы.

– Зачем тебе так рано уметь писать?

– Мне – надо! – с недетской убеждённостью повторял ты.

– Мне надо!

В голосе твоём звучали отчаянье и вызов. И недоумение: как же это я не понимаю таких простых, очевидных вещей? Всхлипнув, ты вновь брался за карандаш…

И хотя ты не мог объяснить, зачем это тебе, но, видя, с каким упорством преодолеваешь ты своё неумение, видя, какой страстью горят твои глаза, я поняла: тебе действительно надо. Не когда-нибудь, не потом – сейчас.

* * *

Стихи ты начал сочинять в два года. Ты обожал рифмовать, любил играть словами, вся наша жизнь была расцвечена твоими стишками и песенками… Видя, что я оборвала с ромашки лепестки, сказал со вздохом и укоризной:

– Ромашка

по имени бедняжка!

Глядя в окно на полыхающее небо, воскликнул:

– Закат – циферблат!

Развернул подаренную конфету и пришёл в восторг от фантика! Конфета называлась «Кара-Кум», и на фантике были нарисованы верблюды.

– Мама, слушай стишок!

Рыжий верблюд,Белый верблюд,Серый верблюд…Чёрный Кара-Кум!

– Здорово! – говорю я. Потому что действительно здорово!

А на моё: «Сынок, неужели твой язычок не устал говорить с утра до вечера?», ты засмеялся и ответил стишком:

– Язычки – сверчки!

Качаясь на качелях, громко напевал:

– Слушай, мама, стихи про разные деревья!

Соснапо имени весна.Ивапо имени грива.Ивапо имени красива.Клёнпо имени силён.Рябинкапо имени чаинка.Каштанпо имени чемодан.Ольхапо имени ха-ха-ха!Берёзкапо имени слёзка.Осинкапо имени свинка.Шиповникпо имени вторник…

Идём домой тёмными аллеями. Вокруг сугробы, тьма и ни души… И этот вечер навсегда остаётся в памяти, благодаря твоему стихотворению, которое ты произносишь громко и торжественно:

– Ночь и зима!Зима – и ночь!

Ты сочинял стихи совершенно осознанно. Всегда спрашивал меня:

– Ну, как тебе мой стишок?

– Замечательно! – искренне говорила я.

Я была тебе благодарна. Твои стихи и песенки возвращали мне вкус слова, краски жизни. Спасибо тебе, сынок!

В ту пору у меня было два любимых поэта: Людмила Окназова и ты. Правда-правда!

* * *

Единственное страдание нашей жизни – это магазинные очереди. Когда я хожу на добычу еды. Очереди я ненавидела!