Глава 12 Хадсон

После ужина я нахожу Мари, сидящей на передних ступеньках дома.— С тобой всё в порядке? Ты молчала весь день.Она поднимает свой взгляд на меня.— В разговоре с тобой и моими родителями я не могу вставить и слова.— Ты так говоришь, будто это плохо. Я им нравлюсь. Ты должна быть рада этому, — усмехаюсь я.— Я не против, что ты им нравишься, Хадсон, но обещать моему отцу спроектировать сарай? Обещать маме, что ты купишь ей билеты на «Гамильтон»? (Примеч. «Гамильтон» — бродвейский мюзикл о жизни первого американского министра финансов, государственного деятеля Александра Гамильтона). — Она отворачивается. — Тебе не нужно покупать их любовь и уж точно не нужно добиваться их расположения с помощью подарков и обещаний.Я занимаю место возле нее, опираясь ладонями на прохладный и шершавый бетон.— Не понимаю, в чем проблема, Мари. Всё идет хорошо, — говорю я, глядя на нее краем глаза.— Слишком хорошо.— И?..— Не причиняй им боль, — просит она. — Сдержи свои обещания. Все.Я смеюсь.— Так вот оно что? Думаешь, я не сдержу свое слово?— Насколько я тебя знаю, ты никогда особо не славился добротой и щедростью, — говорит она. — Поэтому мне всё это кажется каким-то неискренним. — Она выставляет руку. — То есть, я-то знаю, что всё это притворство. Но мои родители? Они настоящие люди с настоящими чувствами.Я беру ее за руку.— Это мило, что ты так переживаешь за них. Но могу тебя заверить, Мари, я намерен сдержать свои обещания. Тебе не стоит беспокоиться.— А если не сдержишь? — спрашивает она.— Сдержу.Она делает медленные вдохи и выдохи, вглядываясь в закат, пока солнце опускается над игровой площадкой вдалеке.— Мне нужно прогуляться, — сообщает она. — Пойдешь со мной?Мари встает и отряхивает ладони.— Но на тебе нет обуви, — говорю я.— Давно я не бродила по улочкам босиком. — Медленная улыбка изгибает ее губы. — Тебе тоже стоит попробовать.— Ты поранишь пятки о бетон.Мари пожимает плечами.— Ну и что, мне нравится это ощущение. Просто попробуй. Доверься мне.Я колеблюсь, и, заметив это, она опускается на колени, и сама начинает развязывать мои шнурки, снимая обувь, а затем откидывает их на траву.— Идем, пижон. — Мари тянет меня за руку, и я следую за ней по подъездной дорожке к разбитому тротуару, в трещинах которого прорастают сорняки, и к зеленым лужайкам, которые, судя по всему, находятся здесь уже несколько десятилетий.— Вот значит, как вы развлекаетесь здесь, в Орчард Хилл? — шучу я.— Не смейся. Это не вежливо. — Она подталкивает меня, пока мы бредем по бетону. Я не хочу признавать, но каким-то странным образом мне нравятся эти ощущения… Я будто обретаю… свободу.— Так чем же еще вы здесь занимаетесь?— Эм. — Она размахивает руками, делая длинные, медленные шаги. — Обычно мы проводим время в компании. С друзьями, семьей. Большая часть моих родственников до сих пор живет здесь. Бабушка с дедушкой, две тети и один дядя живут в радиусе пяти кварталов отсюда.— Ты шутишь.— Нет. — Она смотрит на меня, улыбаясь. — Тебе это не кажется странным?— Нет. Просто непривычно, — отвечаю я.— Я никогда не осознавала, насколько уникален Орчард Хилл, пока не уехала отсюда, — говорит она задумчиво. — Никто здесь не закрывает свои двери на замок. Вероятно, ты сможешь войти почти в каждый дом, если захочешь.— Это безумие.— Знаю! Но здесь почти нет преступности. Все друг друга знают. Наверное, люди здесь просто более доверчивые. Теперь, учитывая всё то, что мне известно, и прожив в городе несколько лет, я бы не уехала отсюда. Но здесь всё именно так. И это норма.Мы заворачиваем за угол, взбираясь на небольшой склон, окруженный модными домами середины прошлого столетия и причудливыми маленькими ранчо. Вдалеке появляется квартал частных домов: дома викторианского стиля, европейского романтизма и эпохи королевы Анны. Уверен, в былые времена эти дома принадлежали местным врачам и юристам. Я только надеюсь, что нынешние хозяева смогли сохранить их былое великолепие. — Где ты вырос? Ты сказал моим родителям, что родился в Манхеттене, а рос ты там же? — спрашивает она.Я останавливаюсь.— С детского сада до пятого класса я посещал школу-интернат в Коннектикуте. В старших классах родители отправили меня в подготовительную школу, которая была очередным интернатом, а затем в колледж. Не уверен, что меня воспитывал кто-то, кроме учителей и школьной администрации.— О. Мне жаль, — говорит Мари, и мы замолкаем, думая каждый о своем. — Паршиво, что у тебя не было обычного детства.— Да, — говорю я с горечью в голосе. — И правда… паршиво.— Должно быть, это ужасно, — шепчет она нежно, — будучи ребенком быть отосланным и не понимать почему.— Родители всегда говорили, что это для моего же блага. Ради моего будущего. Ради меня. — Я качаю головой. — Но на самом деле всё делалось только ради них. Им хотелось плавать на яхте на Мальдивах и кататься на лыжах во французских Альпах. Ребенок сделал бы их жизнь… затруднительной. Легче было отправить меня куда-нибудь, где есть круглосуточный надзор, трехразовое питание и высококлассное образование.— Это они тебе так сказали?— Мы всегда проводили лето в Монтоке. Только там наша семья воссоединялась.— И это всё? Несколько месяцев в году, а затем они тебя снова выпроваживали?— Ага.— Это ужасно, — говорит она, вздыхая. — Прости. Я не хотела осуждать твоих родителей.— Не волнуйся. Я осуждаю их всю свою жизнь, — фыркаю я. — Они такие, какие есть. Ничто не изменит их. Время не повернуть вспять.— Поэтому ты взваливаешь на себя столько работы? — спрашивает она.Я смотрю вперед. Мы приближаемся к улице с античными домами. Кроме них я больше не могу ни о чем думать. Не хочу больше обсуждать свое детство. Не хочу ни говорить, ни думать о том, ощущаю ли я себя брошенным из-за того, что никогда не чувствовал себя желанным ребенком.Это уже не важно. Правда.— Видишь этот белый дом? — показываю я на сервер. — У него треугольный фронтон, пристроенный к крутой крыше с мансардами. Это эпоха королевы Анны.— О, — восклицает она. — Мы всегда называли его домом Поули. В нем обитают призраки. Ну, по крайней мере, так все говорят. В двадцатых годах в нем умерло несколько детей. Они утонули в бассейне, когда няня должна была присматривать за ними. Так грустно.— Как трагично.— А этот каменный дом? Всегда считала, что он похож на замок, — признается она. — Когда я была маленькой девочкой, каталась на велосипеде по этой улице и представляла себя принцессой, живущей в этом доме.— Это европейский романтизм, — говорю я. — Это можно определить по асимметричной композиции и по деревянно-кирпичному акценту. Также для этого стиля характерен светлый камень. Иногда можно увидеть лепнину.Теплые капли дождя начинают накрапывать на тротуар. Где-то вдалеке раздается раскат грома. Весна — словно темпераментная женщина: в одну минуту она тебя любит, а в другую прогоняет.Не говоря ни слова, мы разворачиваемся обратно, покидая живописную улицу, и, к тому времени, как проходим полдороги до дома, дождь усиливается и начинает лить, как из ведра. Шелестящие листья старых дубов над нами совсем не спасают нас, и, когда мы достигаем передней двери дома, оба промокаем до нитки.Мы стоим в фойе, и наши взгляды встречаются. Мари смеется, ее волосы липнут на щеки и шею, а дождевая вода стекает с наших босых ног. Моя обувь осталась во дворе, но сейчас она меня совсем не волнует.Я не могу престать смотреть на Мари, такую мокрую и уязвимую.Может, наши отношения и фальшивые, но эта женщина самая что ни на есть настоящая.Мой взгляд опускается на ее губы, а ладони покалывает от желания дотянуться до ее подбородка и приподнять его. Просто так.— Пойду, переоденусь, — говорит она, словно догадавшись о моих намерениях.Взбежав по лестнице, она исчезает, повернув за угол.