Замечательно, что в среде этой живой деятельности, в цвете сил и таланта, мысль о смерти стала мелькать перед глазами Пушкина с неотвязчивостию, которая так превосходно выражена в стихотворении «Брожу ли я вдоль улиц шумных…» и проч., написанном «26 декабря 1829 года». Оно имеет пометку: «С.-Петербург, 3 часа, 5 минут», и одна строфа его, выпущенная впоследствии, еще сильнее подтверждает общую мысль поэта:

Кружусь ли я в толпе мятежной,Вкушаю ль сладостный покой,Но мысль о смерти неизбежнойВезде близка, всегда со мной.

В середине самого стихотворения есть еще одна недоделанная строфа, из которой ярко выходят два стиха, содержащие темное предчувствие:

Но не вотще меня знакомитС могилой ясная мечта…

Известно, что эта пьеса кончается радостным примирением с законами, положенными природе и человеку; но предчувствия обманули Пушкина. Еще целых 8 лет жизни с ее наслаждениями и с ее горем назначала ему судьба, но стихотворение само по себе остается как памятник особенного душевного состояния поэта. Часто и часто возвращался он к самому себе в эту эпоху и всегда с грустной мыслию. Усталое, неудовлетворенное чувство, жизнь, разобранная на множество целей, беспрестанно откидывали его к прошлому и к собственному сердцу. Голос, которым он говорил в эти минуты тайного расчета с самим собою, поразителен скорбью, жаром и глубокой поэзией души. Одной из таких чудных песен проводил он и 1829 год, предпоследний год холостой своей жизни.

Пушкин, как известно, был неутомимый ходок и иногда делал прогулки пешком из Петербурга в Царское Село. Он выходил из города рано поутру, выпивал стакан вина на Средней Рогатке и к обеду являлся в Царское Село. После прогулки в его садах он тем же путем возвращался назад. Может быть, в одно из таких путешествий задуманы были «Воспоминания в Царском Селе», помеченные в тетради его: «Декабря 1829 года. С.П. Б.» Только значительный навык, приобретенный нами в разборе его рукописей, помог нам списать в точности и сохранить это драгоценное во многих отношениях стихотворение.

ВОСПОМИНАНИЯ В Ц<АРСКОМ> С<ЕЛЕ>       Воспоминаньями смущенный,       Исполнен сладкою тоской,Сады прекрасные, под сумрак ваш священный       Вхожу с поникшею главой!Так отрок Библии – безумный расточитель —До капли истощив раскаянья фиал,Увидев наконец родимую обитель,       Главой поник и зарыдал!       В пылу восторгов скоротечных,       В бесплодном вихре суеты,О, много расточил сокровищ я сердечных       За недоступные мечты!И долго я блуждал, и часто, утомленный, Раскаяньем горя, предчувствуя беды,Я думал о тебе, приют благословенный.       Воображал сии сады!       Воображал сей день счастливый,       Когда средь них возник лицейИ слышал…[193] снова шум игривый,       И видел вновь семью друзей!Вновь нежным отроком, то пылким, то ленивым,Мечтанья смутные в груди моей тая,Скитался по лугам, по рощам молчаливым…       Поэтом … забывался я!       И славных лет передо мною       Являлись вечные следы:Еще исполнены великою женою       Ее любимые сады!Стоят населены чертогами, столпами,Гробницами друзей, кумирами богов,И славой мраморной, и медными хвалами       Екатерининых орлов!14 Декабря 1829. С.-Петербург.

Уже написав стихотворение, Пушкин снова возвращается к нему и добавляет его новой строфой:

       Садятся призраки героев       У посвященных им столпов;Глядите: вот герой, стеснитель ратных строев,       Перун кагульских берегов!{372}Вот, вот могучий вождь полунощного флага,Пред кем морей пожар и плавал, и летал!{373}Вот верный брат его, герой Архипелага{374},       Вот наваринский Ганнибал!{375}

Вся строфа эта действительно необходима была для завершения пьесы, но и с ней еще оно представляет, как легко заметить, первый, невыправленный очерк – слабую тень того, чем оно могло бы сделаться, если бы художнический резец прошел еще раз по нем. Однако же и в том виде, в каком имеем его, оно еще дорого по истине чувства, по задушевному голосу, пробегающему в первых двух его строфах. Так провожал Пушкин последний год молодости своей: ему уже было 30 лет, и три четверти жизни для него промчались.

Совсем другие звуки, совсем другое настроение духа является в стихотворениях Пушкина следующего, 1830, года. Вспомним превосходную его пьесу «Ответ анониму»:

О кто бы ни был ты, чье ласковое пеньеПриветствует мое к блаженству возрожденье, —

которое с глубокой жалобой на участь поэта, покупающего внимание публики ценою собственных горьких дум и страданий, содержит намек на обстоятельство, переменившее как жизнь Пушкина, так и течение его мыслей{376}. «Но счастие поэта, – говорит он в конце своего превосходного стихотворения, —

Меж ними не найдет сердечного привета,Когда боязненно безмолвствует оно…»

Для Пушкина наступило то счастие, о котором, по свидетельству покойного Льва Сергеевича Пушкина, всегда мечтал поэт наш, – счастие семейной жизни. Кстати сказать здесь, что дружеское расположение поэта к Льву Сергеевичу началось весьма рано и долго продолжалось. Как старший в семье, Александр Сергеевич часто обращался к брату с советами, деятельною помощью, иногда выговорами и упреками, в которых чувство нежности и любви, может быть, выражалось еще сильнее, чем в положительном изъявлении его. Для брата своего, при вступлении его в свет, Александр Сергеевич написал длинное наставление, которое, может быть, составляет лучшую характеристику как нравов времени, так и его собственного душевного состояния в эпоху пребывания на юге России. Тогда же, именно из Кишинева, умолял он Дельвига принять молодого Льва Сергеевича под свое покровительство, как мы уже знаем из письма к первому от 23 марта 1821 года. Но так как почти ни одно чувство не проходило в душе Пушкина без поэтического отзвука, то в бумагах его сохранилось небольшое стихотворение, может быть и оконченное позднее, но нам доставшееся в отрывке:

Брат милый! отроком расстался ты со мной;В разлуке протекли медлительные годы:Теперь ты юноша и полною душойЦветешь для радостей, для света, для свободы.Какое поприще отверзлось пред тобой!Как много для тебя восторгов, наслаждений,И сладостных забот, и милых заблуждений…{377}вернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернутьсявернуться