"Я с детства ненавидел хор…"

А. Шепеленко

Я с детства ненавидел хор — согласный строй певцов. И согласованный напор отлаженных гребцов. И общность наклонённых спин. И общий водопой. Живу один. Дышу один. Плачу одной судьбой. Один пришёл. Один уйду. Один спою свой гимн. А яблоки в моём саду легко отдам другим.

Маки

На Федюнинских холмах — тишина. Над Малаховым курганом — сны. Будто не было войны, но война похоронена на дне тишины. И казалось бы, всему вышел срок, столько лет менялась в море вода. А как выйдешь, как шагнешь за порог — и от маков не уйти никуда.         Маки, маки, красные маки —         горькая память земли.         Неужели вам снятся атаки,         неужели вам снятся атаки         тех, кто с этих холмов не пришли? Над Сапун-горой цветут тополя. Над Сапун-горой летят журавли. Но плывут из края в край по полям маки, маки — совесть земли. И казалось бы, ну что в том за страсть — столько лет они пылают в траве. Ах, как хочется в те травы упасть, в красных маках полежать на земле!         Маки, маки, алые маки —         горькая память земли.         Неужели вам снятся атаки,         неужели вам снятся атаки         тех, кто с этих холмов не пришли! На Федюнинских холмах — тишина. Над Малаховым курганом — сны. Будто не было войны, но война похоронена на дне тишины. Всё мне чудится порою: «Ура»! Всё мне слышится команда: «Пли»! И зажмуришься, а видишь: с утра маки, маки по холмам поплыли.         Маки, маки, красные маки —         горькая память земли.         Неужели вам снятся атаки,         неужели вам снятся атаки         тех, кто с этих холмов не пришли!..         Маки, маки — алые маки…

1974

"Самолёты прежних лет…"

Самолёты прежних лет надо мной опять летают. Стынут ноги, снег не тает, заметает лыжный след. В снежном сумраке ни зги. Кто-то стонет: — Помогите! — И нечетко: — Не бегите! — А в мозгу: «Беги. Беги…» И опять всё тот же стон, он то жалобней, то глуше. Так закладывает уши, будто воздух разряжён. Вдруг набух и лопнул шар. Словно капли через марлю, просочилось: — Жалко парня. Ну, конечно, парня жаль. — Не от страха, не спьяна без сапог лежу я в поле… — Лёд! Ещё!.. — Остатком воли разрываю веки сна… …Неужели ж не вольны белки лёгких снов из детства? О, свинцовое наследство неоттаявшей войны!

"И те, кто в болотах, и те, кто во ржи…"

И те, кто в болотах, и те, кто во ржи, за то, что я выжил, велели: скажи! Велели: скажи, назови, нареки во имя, во славу и вопреки. …Я сам у себя оказался в плену, как будто вернулся с войны на войну, пытаясь на скошенном поле косить, чтоб словом и делом друзей воскресить. И я говорил тем, кто тише воды: зачем вы не слышите голос беды? И я говорил тем, кто ниже травы: как знать вам цвет глаз, не подняв головы? И я говорил в рот набравшим камней: сказавший — не страшен, молчащий страшней. У мирного времени свой обмолот. Но годы войны, словно паковый лёд, сдвигая границы, держали меня. И слёзы катились по морде коня. И чайки клевали глаза мертвецов. А голубь порвался с почтовым кольцом. А я всё сдавал и сдавал города, и в них оставалась душа навсегда. И не хоронил — зарывал, зарывал… Как будто за всех уже отгоревал. И чем, уходящим, нам было тесней, тем красные маки красней и красней. Но выцвела соль у солдатских рубах. Та соль возвращенья как мёд на губах. Возмездья озноб у победной черты, не полдень реванша, а день правоты. И песня, что я ли, не я ль допою, — то песня солдат, уцелевших в бою. От имени тех, кто в болотах, во ржи остались. А нам повелели: скажи!

"Чтоб себя превозмочь…"

Чтоб себя превозмочь, нужно кепочку сбить набекрень. Удлиняется ночь, убывает беспечности день. Но не стоит дрожать, и над пеной любых передряг нужно стойко держать свой потрёпанный временем флаг. Я, как старый боец, дверь ногою в кабак отворю. Опрокину стопец и под пиво его повторю. Навалюсь на метель, обниму на рассвете жену. И, как двери с петель, прямо к зимнему морю шагну. В храме мер и весов не учесть предпоследнюю ночь. Нужно все — на засов, чтоб однажды себя превозмочь.