Конечно, из предполагавшегося неожиданного сюрприза ничего не вышло. После нескольких минут взаимного разглядывания друг друга украдкой и после того, как Мария-Луиза пришла немного в себя от своего испуга, она заговорила первая. «Ваше величество, – сказала она, – вам не польстили на портрете». Правда, она представляла его себе гораздо хуже, чем он был на самом деле, и отнюдь не находила его похожим на маршала Бертье, как ей говорили. И она была этому очень рада, потому что герцог Нейшательский был совсем не в ее вкусе.

Наполеон казался тоже приятно пораженным всей особой Марии-Луизы. Его предположения, по-видимому, не обманули его. Однако красивой Марию-Луизу нельзя было назвать. Ее полное лицо носило слабые следы оспы, губы были, пожалуй, слишком толсты, голубые глаза слишком светлы и далеко расставлены, а высокий стан, пожалуй, слишком пышен. Но общее впечатление от внешности юной эрцгерцогини было в высшей степени приятное. Ее цветущая юношеская свежесть сглаживала все недостатки. Румяные свежие щеки, обилие темнорусых волос, кроткая, приятная улыбка придавали этим, пожалуй, грубым чертам лица большую прелесть. Но ее ноги и руки были действительно красивы; ножки у нее были такие маленькие и узкие, что казалось странным, как они могут носить такое пышное тело. «Молодая императрица, – говорил Меттерних, – будет и должна нравиться в Париже своей добротой, своей необычайной кротостью и простотой. Скорее некрасивая, чем хорошенькая, она тем не менее прекрасно сложена, и если она будет красиво причесана и одета, то будет очень представительна».

Но парижан не так-то легко было удовлетворить с внешней стороны, как представлял себе Меттерних. Он не думал о том, что Марии-Луизе доставалось наследство, которым не так-то легко было управлять. Он забывал о том, что предшественницей ее была женщина, искусившаяся во всех ухищрениях кокетства и способов нравиться и не пренебрегавшая ничем, чтобы завоевать себе друзей. При этом Жозефина обладала несравненной грацией креолки, любезностью в обращении и гибкостью ума и изысканным, чисто парижским вкусом в туалетах, – всем тем, что сделало ее любимицей французского народа. Всеми этими качествами отнюдь не обладала Мария-Луиза. Мать Наполеона в своих воспоминаниях говорит о ней, что «она была лишена всякого вкуса, если к ней приглядеться», и даже Бертье, который не скупился на лесть императору, и тот не находил ее красивой. Но умственный уровень Марии-Луизы был незаурядный, и образованием она далеко превосходила Жозефину. Она получила превосходное, хотя в некоторых отношениях и одностороннее воспитание. Она была музыкальна, любила искусства и литературу и всегда, насколько возможно, старалась образовать себя. Она говорила кроме своего родного языка на венгерском, богемском, французском и английском языках и имела довольно основательные познания в испанском, итальянском, латинском и даже турецком языках. Во всяком случае, она не умела скучать; она всегда умела найти себе какое-нибудь занятие. Все эти ее свойства увенчивало действительно глубокое религиозное чувство, которое даже Наполеону внушало уважение, и ее необыкновенная кротость и добродушие. Французский посланник в Мюнхене граф Отто рекомендовал эрцгерцогиню своему императору в следующих словах: «Кротость, доброта, глубокое религиозное чувство и сознание своего долга делают из нее образец, о котором говорит весь город».

Но теперь, когда Наполеон ехал рядом со своей молодой супругой, он пока что видел только ее внешние качества. И он явно торопился в тот же вечер прибыть в Компьен. Там для императрицы был приготовлен дворец, тогда как для самого Наполеона до 1 апреля, когда должно было состояться официальное бракосочетание, было предназначено здание казначейства. Церемониал предписывал далее ужинать в Суассоне и там переночевать, но император отменил свои собственные распоряжения и велел ехать прямо в Компьен. Туда весь поезд прибыл в десять часов вечера под проливным дождем. Император наспех представил свою молодую супругу присутствующим членам семьи и сановникам, едва дал время молодым девушкам города, пришедшим в замок с цветами приветствовать новую императрицу, сказать свои приветственные речи и поспешно удалился с ней во внутренние покои дворца. Так как их величеств ждали только на другой день и ничего не было приготовлено, то наскоро был сооружен кое-какой ужин, на котором, однако, присутствовала только королева Каролина в качестве третьего лица.

Во время ужина Мария-Луиза держала себя необыкновенно робко и застенчиво, но именно эта ее робость придавала ей в глазах Наполеона особую прелесть, которой он не знал в Жозефине. Когда он наклонялся к ней и говорил ей что-нибудь тихим голосом, Мария-Луиза краснела до ушей или давала наивные ответы. Когда он спросил ее, что отец сказал ей, когда она уезжала, она ответила с невинной откровенностью: «Он сказал мне, что я должна всецело отдаться вам и все делать, чего вы от меня потребуете».

Около часу ночи все уже было тихо в компьенском дворце. Свечи были потушены, люди удалились из передней, со двора исчезли слуги и экипажи. Как мы уже знаем, согласно предписанию император тоже должен был удалиться после ужина, но он остался. Перед тем как войти в замок, он предварительно осведомился у кардинала Феша, действительно ли предварительная церемония в Вене делала его законным супругом эрцгерцогини. «Да, – ответил ему Феш, – вы по гражданским законам муж эрцгерцогини Марии-Луизы». Кардиналу и в голову не могло прийти, с какой целью Наполеон задал ему этот вопрос. Но он этим путем успокоил свою совесть и с легким сердцем остался во дворце.

На следующее утро он велел подать общий завтрак к постели молодой императрицы и целый день был в добром и веселом настроении. При одевании он спросил камердинера Констана, очень ли бросилось в глаза, что он так резко нарушил этикет. Он был счастлив, до такой степени счастлив, что в угоду Марии-Луизе одел к обеду один из тех расшитых фраков, которые ему сделал портной короля Мюрата. Однако это было в последний раз, что он сделал туалет, потому что на следующий день он опять появился в своем темно-зеленом мундире.

Его счастье прорвалось также наружу и в письме к тестю, которому он писал 29 марта 1810 года: «Дочь вашего величества находится здесь уже два дня. Она превзошла все мои ожидания, и мы не перестаем давать друг другу взаимные доказательства нежных чувств, которые нас соединяют. Мы подходим друг к другу как нельзя лучше. Я вполне надеюсь сделать ее счастье и обязан своим вашему величеству. Позвольте мне поблагодарить вас за прекрасный подарок и порадовать ваше родительское сердце уверением, что я гарантирую вам счастье вашей возлюбленной дочери».

Официальное торжество гражданского бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой произошло 1 апреля в Сен-Клу. И только 2 апреля их соединила также и церковь, как мужа и жену, в лице кардинала Феша в залах луврского дворца. В этот же день молодая императрица вступила в столицу Франции.

В смысле пышности и роскоши парижане еще никогда не видали ничего подобного. Придворные дамы были одеты в драгоценнейшие туалеты и осыпаны дорогими камнями. Сама Мария-Луиза появилась в платье из серебряного тюля, расшитого драгоценными камнями, и буквально утопая в бриллиантах. Одно это ее венчальное платье стоило 12 000 франков.

И казалось, небо тоже захотело принять участие в этом блестящем празднестве. После бурной ночи с проливным дождем на утро засияло солнце и облило своими лучами свадебный кортеж, двигавшийся от Сен-Клу в Париж. Парижский народ находился в настоящем праздничном ликовании; он был не менее счастлив и горд, чем сам Наполеон от сознания, что он держит в своих руках настоящую царскую дочь. Парижане приветствовали Марию-Луизу с неописуемой радостью. Они были уверены, что их новая молодая государыня несет с собой счастье для страны и подарит ей наследника. Народ был прямо готов броситься к ногам Марии-Луизы. Но ее непреодолимая застенчивость, может быть, и составлявшая ее прелесть в интимной жизни, очень вредила ей в официальности. В конце концов приписали на долю ее гордости то, что было лишь следствием ее робкой сдержанности. Она не умела, как Жозефина, любезно раскланиваться и улыбаться, проезжая среди восторженно шумящей толпы. Она не умела скрывать свои настроения и недомогания, а была всегда такой, как она есть. Если она чувствовала себя усталой или у нее болела голова от всех этих бесконечных формальностей, которые она ненавидела от всей души, то она этого не скрывала и удалялась, не заботясь о всей этой толпе, дожидающейся одного ее взгляда. Жозефина скорее умерла бы, но не показала народу своего недомогания, если нужно было представительствовать. Для каждого у нее находилось приветливое слово, ласковая улыбка, дружественный взгляд. Мария-Луиза никогда не могла найти нужных слов, или же если она их произносила, то они выходили у нее робкими и неловкими, хотя французским языком она владела не хуже своего родного.