— Ну простите меня, ради Бога! — взмолился я. — У меня тут такие заморочки! Не обижайтесь, я не стремлюсь вас обидеть…

— Не стремитесь, я вижу, — вздохнула она. — Ладно, я не вовремя. Сегодня день неблагоприятный. Я перед выходом читала гороскоп в свежем «Сумраке» — там так и написано: «Водолеям лучше сидеть дома». Уходите уже? До свиданья!

Она решительно протянула мне свою ладонь, я вежливо подержался за её сухие, колючие пальчики и пошёл домой.

ГЛАГОЛ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЙ. ЯГГА ПОЁТ О ЛУНЕ

Сижу на высокой скале, На самой вершине сижу. Подо мною тьма, Надо мною тьма, Одна в темноте, Как зародыш во чреве. Но Ягга и в материнском чреве Никогда не бывала одной: Всегда рядом с братцем — Красавчик Яр, Пресветлый Яр, Солнечный Яр. Он украл мою красоту — Девичий дар забрал себе, Навсегда погасил моё солнце. Взойди, Луна! Взойди, Луна! Ты — моё солнце, солнце полуночи! Ты — моя мать, ты сестра моя, Ты — душа моя, сердце моё. Луна и Ягга — едины суть, Сердце моё восходит над миром, Сердце моё светит в ночи. Ты, круглоликая, Моими глазами смотришь на землю, Я вижу всё, что видишь ты: Могу окинуть единым взором От края до края ночную землю. Я вижу, как спят робкие, Я вижу, как замерли хищные, Я вижу того, кто умрёт во сне, Я вижу того, кто убьёт спящего, Мне ясна судьба и тех, и других. Я вижу тропы лесных зверей, — И я смогу отыскать их днём. Я вижу сны земных царей, — И я смогу разгадать их днём. Я вижу сотни закрытых дверей, И я смогу отпереть их днём. Мой лунный лик плывёт над миром, — Бессонный, следит за спящей землёй. Взошла Луна! Взошла Луна! Ночь за ночью и день за днём Ты убываешь, моя Луна; Запоздалый путник поднимет глаза, Скажет: «Луна на убыль пошла!» Он не поймёт, дневной человек: Убыли нет Великой Луне! Сперва я показываю лицо, — Потом натягиваю свой лук! Видишь — изогнут в ночных небесах Огромный лук над спящей землёй! Куда полетит его стрела? В ночь новолунья отпущен лук, В ночь новолунья стрела летит! То не стрела в небесах летит, — То моя дума пронзает мир. То не стрела в облаках летит, То моя воля пронзает мир. То не стрела вонзается в землю, То моя власть побеждает мир. Лук отпущен, Луна растёт, — Вновь над землёю моё лицо, Вновь я смотрю на спящую Землю И выбираю новую цель. …Луна, Луна, холодное сердце, Луна, Луна, лживый огонь!.. Я совлеку с себя бренную плоть, Я полечу душою к Луне, Увижу горький, холодный мир, Увижу тусклый и пыльный камень, Земля тоски и великой боли: Поистине — сердце моё над миром!.. Тает ночь, Тает ночь, Тонет Луна в дальних морях. Сейчас взойдёт жестокое солнце, Настанет час Пресветлого Яра… * * *

Теперь я не торопился. Я шёл по тёмной улице этакой развязной походочкой героя американского мюзикла, — вприплясочку, попинывая камушки, засунув руки в карманы брюк, и даже насвистывал при этом. Меня жгло холодное пламя, — видимо, то самое, что горит в аду, — оно выело все мои внутренности, и я ощущал себя лишь тонкой оболочкой, под которой свирепо клубился чёрный огонь. Голова моя плыла, в ней бурлили не мои, чуждые мне мысли, — и мысли эти были не о добром. Моя собственная душа отчаянно что-то кричала мне, но голос её доносился до меня словно издалека, — и я не вслушивался, и даже отмахивался досадливо: молчи, дура, что можешь сказать ты умного в такой великий момент?!

Вряд ли Ньюкантри потащил Таньку ко мне домой. Скорее уж наоборот, — они направились в Васину квартиру. Хотя, там у неё свекровь и ещё какие-то родственники… Значит, возможно, кружат голубки по ночному старому городу, и кто отыщет их в этой путанице улиц?.. Или всё ещё сидят в редакции, в укромном, тёмном уголке? Или их приютил кто-то из сотрудников «Луды», почтя за честь послужить Солнцеликому?

Иногда я пытался взять себя в руки и оценить положение трезво, но эти попытки заканчивались полным провалом: не смог я сочинить ничего кроме кисленькой, сопливой жалости к самому себе. Как же так, как это вышло, почему, за что мне такое? Несколько лет я почти не думал о Татьяне, — я приучил себя не думать о ней, и кто может знать, чего это мне стоило?.. Почему же именно теперь?.. — всё так славно начиналось, — и я глазом моргнуть не успел, — всё так мерзко заканчивается!.. Я убью этого гада, я просто-напросто его убью…

Едва я мысленно произнёс «убью», как ледяной огонь в моей груди взметнулся с новой силой. «Правильно, — сказал я сам себе, похохатывая радостно. — Именно убью. И я даже знаю, как это сделать!.. Знаю, знаю… Всё очень просто… Очень, очень просто…» По-детски радуясь простоте и изяществу решения, я зашёл в свой подъезд и поскакал по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

В квартире никого не было. Не снимая ботинок, я по ковру двинулся к телефону, нашарил записную книжку, набрал номер.

— Слушаю вас, Сергей Владимирович, — сказал знакомый голос, впрочем, на этот раз он звучал значительно мягче, хотя по-прежнему очень внушительно:

— Я слушаю вас. Говорите, не бойтесь. Что вы хотели нам сообщить?

Я вдруг понял, что стою на краю пропасти. И очень хорошо! Пора, наконец, решиться на необратимый поступок, пора набраться мужества для полновесных дел и судьбоносных решений: край пропасти, значит, край пропасти, — и я сделал шаг вперёд:

— Новосёлов здесь. Приехал в Стрельцов. Я его поселил у себя.

Некоторое время трубка молчала. Потом заговорила, — даже несколько грустно:

— Это действительно так?.. Вы нас не обманываете?

— А смысл какой? Олег сейчас находится в Стрельцове. В эту минуту он гуляет на юбилее у моего знакомого.

— Вот, значит, как… Поразительно… Но хорошо, что вы сами позвонили… Мы бы всё равно узнали рано или поздно, а в таком случае пострадал бы не только Новосёлов. И всё же я поражён! Неужели в Стрельцове! да ещё веселится у всех на виду! Что ж, благодарю вас, Сергей Владимирович. У меня к вам ещё одна просьба…

— Какая?..

— Мы будем в вашем городе через четыре дня…