— Дядя Федор, ты уж на своих двоих дотопай, а мы с Геной поедем к нам устанавливать телевизор. Вера с фермы заявится, а в доме уже праздник, — объявил племянник, хотя не ему ли знать: полтора километра по селу нужно дяде добираться на «своих двоих».

«В кого он такой уродился?! — мучил себя Федор Семенович, одолевая нелегкий путь к своему дому. — Отец с матерью сроду не были жадными и неблагодарными, без зова-приглашения помогали и родным, и односельчанам. Ага, да ведь не уродился Виктор, а переделался под лад жены и тещи. Сватья правдами-неправдами пробивалась на легкие и кормные должности: учетчик, бухгалтер, продавец сельмага. Оставшись вдовой солдатской, смазливая и бойкая, у нее и прозвище-то «Шмара», вечно она охаживала уполномоченных из района, а где там было устоять мужикам-председателям.

Его крестника Витьку прибрали они к рукам в первые же дни, когда старшина-пограничник Гаев вернулся со службы. Вся грудь в знаках отличия и медаль за охрану границы. Ему и гражданский костюм будущая теща загодя купила, и на лесть-ласку не скупилась. Специалистка…

Эх, Витя, Витя!..»

В доме Черкасовых темнели окна, а у Гаевых свет горел даже во дворе. В креслах полукругом блаженствовала важная и довольная Вера с подружками-доярками, чуть в стороне Виктор и ребятишки.

После оглушительного концерта Аллы Пугачевой на экране появился седой мужчина и, глядя прямо на Виктора, стал читать свои стихи:

— Сегодня мы, участники войны, Везде и всюду, как на пьедестале. Таким вниманием окружены, Что от вниманья этого устали…

Виктор скрипнул стулом и шагнул к вешалке.

— Куда ты, Вить, интересно же! — заворковала Вера.

— Покурю на улице, — пряча глаза, соврал он жене и вышел в ограду под окна. Но и здесь настиг его голос поэта-фронтовика:

— Мы по России-матушке по всей, Как снег, белеем и, как снег же, таем. Им завтра будут книжки да музей Рассказывать о были грозных дней, Которую мы лучше книжек знаем.

Сигарета жгла пальцы, а Виктор не чувствовал боли, и не было силы сдвинуться с места. Стихи неизвестного человека сковали ноги.

А что, что он, Виктор, знает про своего крестного Федора Семеновича Гаева?

ПУТЕВКА

I

С самого раннего утра, как только поковылял муж на автобус, все валилось из рук Варвары Филипповны, никакая работа не шла на ум. Засмотрелась в окошко — хлеб «пересидел» на поду печи, и, не будь удачной квашня, — витушки впору замачивай на корм уткам. Добро еще, что Иван Васильевич уважает поджаристую корку. В молодые годы, бывало, ест да приговаривает ребятам:

— Кто хлебушко с угольком кушает, тот на воде не тонет и в огне не горит!

За пересол тоже не бранился, и тут у Него приговорка имелась:

— Ешь солоней, будет кожа ядреней!

Стояла перед челом печи сколько времени, а петушиный суп забыла вовремя заправить картошкой и морковкой. Наварила и натолкла с отрубями мелкой картошки для уток — не вспомнила бы, не приведи сама табун утят старая крякуха Катя. Пошла на колодец по воду и чуть не вернулась с пустыми ведрами. Спохватилась возле огуречных гряд с увядшими плетями клечей.

— Отошло летушко, отполивала я огурчики, — вздохнула Варвара Филипповна и даже испугалась легкости коромысла: чего же оно плечи не давит, чего же она капельки не сплеснула? Хвать-похвать, а ведра-то сухие!

Сама себя не узнавала Варвара, давным-давно не помнила неспокойной и взволнованной до забывчивости. Не помнит со дня начала войны и проводов Ивана на фронт, а когда похоронная пришла — обезумела она и почти ничего не удержалось в памяти о том летнем дне. Одно и припоминает, как подал левой рукой письмо директор детдома Григорий Петрович Лебедев — правая, перебитая на войне, висела у него вдоль бедра усохшей плетью, — а там помутился белый свет, будто враз ослепла она и рассудка лишилась…

— Да что же ты, старая дура, не то делаешь! — обругала Варвара себя и вроде бы немного пришла в чувство. А ведь причины, кажется, нет никакой, чтобы тревожиться. Пусть и совсем плох муж, но не на войну она его проводила, а в Далматово, в райсобес; что случись дорогой — на людях, а не в лесу, не дадут помереть, отправят в больницу. Однако все равно думно ей: зачем, для чего вызвали Ивана в собес? Хотя чего гадать: лишило ее покоя не что-то, а та самая похоронная на мужа, полученная летом сорок третьего года…

Пошла Варвара нынче весной в сарайку за мукой и, не зная зачем, открыла старинный сундук. Веселая зеленая краска на нем потемнела, а искристо-радужные полоски жести «в елочку» поржавели. Да и сам, он, сундук, за ненадобностью четверть века не оберегается в избе, как раньше, а стоит в сарайке, и ничего путного с тех пор не хранится в нем. Так, всякое тряпье, нитки и спички про запас, моток недовязанной сети на деревянной игле, большая и толстая церковная книга без начала и конца.

— Поди, отсырело-заплесневело барахло, — вслух подумала Варвара и откинула крышку сундука. И с грустью вспомнила, как ей в молодости нравилось его открывать тяжелым ключом и слушать мелодичный звон, идущий изнутри сундука. Открывать приходилось всегда накануне праздников, и потому запомнился звон торжественными событиями в жизни, как и сами праздники.

А коли откинула крышку, то и невольно решила перетрясти барахло, проветрить нутро сундука. Все до тряпочки выкидала она и обнажила глубокое дно. Пододвинула Варвара сундук ближе к яркому свету с улицы и с недоумением нахмурилась: что же за бумажка, сложенная пополам, прильнула в левом углу?

Молодые люди не очень-то ныне дорожат всякими бумажками и даже важными документами. Зато их родителей сама жизнь научила пуще глаза беречь квитанции за уплату налогов, справки и прочие бумажки. Попробуй, допустим, в войну или после войны утерять налоговую квитанцию и будешь, как миленький, заново сдавать молоко и яички. Многих баб, и Варвару тоже, не раз «нажигал» за такие утери агент — хромой Семен Кузьмич. Как тут не почитать бумажки и не дрожать над ними, если они стоили порой жизни всей семьи?

С привычной осторожностью, чтобы не порвать ненароком, Варвара Филипповна отслоила бумажку и бережно расправила ее на замусоленной обложке церковной книги. Пригляделась, и на какой-то миг стемнело перед глазами.

— Господи… — зажмурившись, затрясла Варвара головой. — Господи! Да неужто не блазнит мне? Откуда, откуда взялась-то она?..

Варвара провела ладонью по лицу и лишь тогда поняла, что плачет. И сколько бы она просидела на пороге сарайки — неизвестно, не зашлепай Иван по лывам во дворе. Он-то и вернул жену из далекого сорок третьего года, и она ему, живому, крикнула из сарайки:

— Отец, иди-ко сюда, погляди, чего я нашла!

Муж, березовой палкой сохраняя равновесие тела, добрался до сарайки и глубоко задышал в дверях:

— Кажи, что нашла?

— А вот, — поднесла к его глазам Варвара бумажку, распавшуюся по сгибам. — А вот, похоронная на тебя отыскалась в сундуке.

Она держала похоронную на ладонях, к самому носу мужа приблизила дрожащие руки с бумажкой, словно и не знала, что он все равно ничего не прочитает. Иван за всю жизнь всего-то и выучил-запомнил одну-единственную букву — начальную букву своей фамилии. Ее, коряво и с неимоверным трудом, «рисует» он, если где-то обязательно требуется его роспись.

Иван долго смотрел на истлевшую по краям бумажку, промоченную насквозь слезами жены еще тогда, в сорок третьем году, шевелил посиневшими губами, будто читал по слогам бледные, еле заметные строчки печатных букв — от руки, чернилами на похоронной значилась лишь его фамилия да подпись командира стрелкового полка подполковника Гриневича.