тарый казак, отставной десятник дед Афонька, которому уже за девять десятков перевалило, проснулся рано — едва свет занялся. А проснулся он от знамения, что во сне увидел.

А знамение было такое…

Виделось Афоньке, что будто идет он по дороге. И на той дороге стоит изба, а дальше той избы — дороги будто нет, и как дале идти — неведомо. И тут выходит из избы Федька, друг его, Афонькин, который давно еще побитый до смерти был. Выходит этот Федька из избы и к себе его манит — заходи, мол, Афоня, в избу-то, потому как дале дороги нету. Кончается, мол, тут дорога, а изба эта навроде таможенной заставы.

Афонька зашел в избу. А в той избе людно, и все, кто там есть — знакомы Афоньке, и всех, кто там есть, в живых уже нет. И тогда Афонька спрашивает будто их: чего меня позвали, мне-де дале идти надо. А ему одно: дороги-то дале нет. Тогда Афонька им — я лучше вспять поверну. И тут ему Федька ответствует, — а обратной дороги тоже нет. И вывел из избы. И впрямь, видит Афонька: кругом лес и дороги нет никакой. А Федька вновь в избу манит, зайди-де, Афонька, посиди вместе с нами, а там все пойдем скрозь лес дорогу наискивать.

— Что ж, коли так — зайду, — порешил Афонька и как вошел вдругорядь в ту избу — дверь стукнула и сразу темь на все навалилась. Вот от той теми дед Афонька и пробудился.

Теперь он лежал и думал, что пришел его час кончины, потому как к мертвым в избу зашел и за стол с ними сел, а назад не вышел. А это примета была верная: один путь ему остался — до домовины.

Это не пугало Афоньку. Он давно ждал этого часу и хотел лишь одного — чтоб не от хвори какой помереть, а вот так, сам по себе, коли уж на всех боях и во всех походах живым он оставался.

Он боялся, как бы не помереть вот так, лежа на лавке в избе. Ему было душно и томно, и хотелось чего-то, а чего, — он и сам не знал.

После шатости великой, когда казаки красноярские супротив лихих воевод взбунтовались и троим подряд в воеводстве отказали, Афонька сильно ослаб.

Как он с Иркутского острога от младшего сына вернулся, он еще вникал во время шатости в казачьи дела, ходил на круг и по набату со всеми и под челобитными руку прикладывал. А вот после того как лихих воевод выжили и последнего, Семена Дурново, на его, Афонькиных, глазах едва в Енисее не потопили, а хороших воевод все едино не нажили, — ослаб Афонька. Зиму, почитай, всю не выходил из избы, сидел али полеживал на лавке. А вот теперь, по весне, и вовсе стал бессилен, ровно дите малое. Только и мог выбраться из избы и на завалинке посидеть. А чтоб пройти по острогу али там на посад выйти — то уж совсем не в мочь ему было.

Дождавшись, как все повставали и стали кто чем заниматься, повыгнав баб из избы, раздевшись донага и прикрыв срам чистым рушником, — не ровен час — войдет все же кто в горницу, — дед Афонька, худ, тощ, но прям, сидел на широкой лавке из одной кедровой плахи, тесаной и покрытой шкурами. Чистое исподнее, — рубаха и порты, — ни разу не надеванное, лежало рядом: он вытащил его из своей небольшой укладки, что всегда у него в головах стояла.

Он оглаживал свое иссохшее от старости тело, ощупывал бока, грудь, ноги и руки, спину и что-то бормотал про себя.

Афонька-меньшой, внук его, из рядовых конной сотни, вошел в горницу, стал у порога и с удивлением смотрел на деда. «Чо с ним? — с испугом подумал он. — Ай ума решился?»

— Семнадцать ран на мне, слышь, ты? — вдруг сказал дед Афонька. — Семь до десятника получил, а десять опосля. На государевой службе получены, раны-то. Гляди, Афонька, — и он стал тыкать сохлым длинным перстом в белые рубцы и ямы на своем теле.

— Гляди. Это вот от сабли, а тут от стрелы. Тут рубец от стрелы же. А вот тут пуля в меня вошла, — он ткнул в ляжку, и эвон, — вышла сзади. А другая пуля еще тут так и сидит, катается, — и он указал на бугорок в левом плече. — Слаба была пуля, издалека шла, да еще в кость ударила. А вот тот след топор оставил. Это уж я сам по оплошке, как на Кане зимовье ставил, ногу себе посек. Когда бы не сапог, так всюю ступню-то и рассек бы от пальцев до пяты наполы. Ишь, пальцы поджало — не разгибаются. Жилу, сказывают, какую-то повредил.

А вот еще от ножа след, а тут опять же сабля прошлась, а здесь вот копьем, царапнуло по боку, под ребро жало вошло, но не глыбко, с полвершка, поди-ка, не боле. А которые метины уж и забыл от чего и когда получены. Не помню. Почитай, с того времени, как на Красный Яр пришел, за седьмой десяток пошло, где же все упомнишь.

— А еще, — продолжал дед Афонька, — и кости у меня ломаны были. Вишь, выпирает сбоку, — дед Афонька боком повернулся к внуку. — Это мне татаровье сломало — ослопом по боку шарахнули, чуть дух тогда не выбили. Дышать долго не мог я опосля того в силу полную. А другой раз — палицей мне по ноге; я верхом шел, — так конь вынес, а нога в кости сломилась. Но уж это я почуял, как с коня сошел… И вот все же живой был. А вот сейчас никаких ран на мне нет и не хворый я, а чую, — помираю. Да. — И дед Афонька смолк.

Во все глаза глядел на него Афонька-меньшой. Ну и дед. Никогда он такого не сказывал. Сколь вспоминал про разное, а про раны свои и увечья редко когда молвил. А дед Афонька сказывал много разных бывальщин и про себя и про иных людей Красного Яра. И как острог ставили, и как с киргизами бились. Любил внук Афонька слушать дедовы сказы и помнил хорошо. А вот сейчас дед сидит наг и ранам счет ведет. Что с ним? Нет, не хвалился и сейчас дед своими ранами и увечьями, как иные отставные казаки. Вестимо, и впрямь перед близкой кончиной вспоминал, с чем перед богом на, том свете предстанет, когда всех живых и мертвых на страшный суд подымут. Так недаве поп сказывал в острожном соборе.

— Иди-ка, кликни тятьку свово, — вдруг сказал дед Афонька, глядя куда-то перед собой, и стал вслепую рукою нашаривать исподнее.

Афонька-меньшой выскочил из избы.

— Тять, а тять! Батя тебя кличет — дед Афонька!

— Чо там? — прогудел из-под навеса Афонька-середний, старший сын деда Афоньки.

— Скорее, тятя! Дед Афоня помирает, видать, — сбегая с крыльца и подходя к отцу, который подлаживал тележный ход, сказал встревоженно Афонька-меньшой. У Афоньки-середнего от той вести побелели щеки.

— Ну? — только и крикнул он и, бросив наземь топор, которым подтесывал новую ось, кинулся в избу.

Дед Афонька по-прежнему наг сидел на лавке. Упираясь руками в лавку, он не мигаючи глядел в слюдяное окошко.

Афонька-середний подскочил к нему.

— Чо это ты, батя?

Дед Афонька только глаза чуть скосил в его сторону, но не пошевелился.

— Помирать мне, Афанасей, время вышло. Слышь, ты?

— Да чо, батя! Ляжь вот, да одежу накинь-на себя.

— Нет. Вот помоги мне чистое исподнее на себя вздеть.

За дверью кто-то зашумел. Чего-то тихо, не слыхать было, отвечал Афонька-меньшой. Чего-то кричали бабы и ребятишки обоих Афонек, середнего и меньшого, правнуки Афонькины. Семья-то была большая и жили не раздельно — всего с дедом Афонькой четырнадцать душ.

— Слышь, не пущай баб и ребятенков покеда, — велел дед Афонька сыну. Говорил он медленно. Скажет слово-два, обессилит, посидит малость…

Афонька-середний приоткрыл дверь и приказал шепотом, чтоб не входил никто опричь Афоньки-меньшого да Тишки, второго сына своего, десятника пешей сотни, который вот-вот должен был с караула быть, и вернулся к старику. Вдвоем они обрядили Афоньку в исподнее. Старик был легок и сух, ровно хворостинка. Потом дед Афонька велел, чтоб на него надели весь казацкий доспех его: кафтан десятницкий, да опояску, да шапку — все, что по службе положено. Для чего все это деду Афоньке понадобилось, было неведомо, но и ослушаться никто его не посмел. Однако тут пришлось звать баб, потому как все то, о чем просил Афонька, давно было в укладке и сундуках схоронено. Все три невестки Афонькины вошли в избу, все трое были заплаканы, но никто из них не причитал и не выл. Только самая младшая из всех, Тишкина Степанида, тихонько всхлипывала и глотала слезы.

Когда деда Афоньку обрядили, он велел, чтоб все сошлись в горницу, а кого нет, — чтоб кликнули.

Не было в доме только Тишки-внука, младшего брата Афоньки-меньшого. Он еще не вернулся с караульной службы со своим десятком. Его невдаве поставили десятником заместо тестя его, старого Ефима Потылицина.

Искать Тишку кинулся племяш его, Первушка.

Около лавки, на которой сидел дед Афонька во всем своем ратном облачении, собрались те, кто в доме были, — бабы да ребятишки. Они глядели на старика и ждали, что он скажет.

Афонька сидел прям и строг. Шапка лежала у него на коленях, а рядом на лавке, — его старая сабля, иссеченная, иззубренная. Та сабля, с которой он пришел на то место, где Красный Яр ставили. Больше с тех дальних времен ничего у него не осталось, опричь еще медного нательного креста, лядунки под зелье и оловянной чарки, жалованной еще воеводой Дубенским.

Бабы и ребятишки шептались меж собой, а оба Афанасия, сын его старшой и внук его, сидели по бокам на лавке. Ждали Тишку и Первушку. И вот они пришли и предстали пред дедом Афонькой.

Теперь не было двух сыновей Афонькиных, которые с семьями жили по другим острогам. Федька, середний сын, в Иркутском остроге, а Ивашка, младший, — в Енисейском. И дети их, холостые и женатые, жили там, с ними, несли службу государеву, кто в возрасте был. Да дочерей ни одной не было: ни Лукерьи, еще Айшиной, которая померла давно, ни Лизаветы с Евдокией, которые замужем жили в дальних местах: ни Моисейки, сына его приемного, который как ходил с Афонькой в Дауры в полку воеводы Пашкова, и не вернулся — пал в сече с даурами.

— Ишь ты, — сказал старый Афонька. — Дайте-кось на вас гляну всех. Станьте поближе ко мне, потому как… — он задохнулся и замолчал, а отдышавшись, махнул рукой: чо, мол, там, — и стал глядеть.

Перед ним стоял его старшой Афанасий — Афонька-середний. Ему было уже за шестьдесят, но он еще в отставку не вышел и служил на месте его, отцовом, в конной сотне, где атаманом был внук и сын атаманов Злобиных, Дементия и Михайла, Иван Злобин. И тут же стояла жена его Матрена, баба еще крепкая и сноровистая и крутая по норову. Весь дом она держала и остальные бабы и ребятишки все, да не только бабы и ребятишки, в доме ей не перечили и слушали во всем. Ее и сам муж, Афонька-середний, побаивался, и только дед Афанасий не ведал перед ней страха, — та и сама его во всем всегда слушала.