— Здесь все так мирно, так радует душу, просто не верится, что в стране свирепствует террор, — сказал Йозмар.

— Террор легко не заметить — его заслоняет равнодушие тех, кого это не интересует, то есть подавляющего большинства, — сказал его спутник. Это был маленький худой человек; лицо его казалось молодым, когда он был весел, и не имело возраста, когда он становился серьезным.

— Совсем равнодушных людей не бывает, — заметил Йозмар; ему не хотелось спорить, но этот человек говорил, словно заранее отвергая всякие возражения, так что не возразить было просто невозможно.

— Равнодушие вездесуще. В истории мы неминуемо натыкаемся на него, стоит только нам перейти от исследования поступков к изучению обстоятельств. Оно — надежнейшая опора любого правящего режима и его лучшая защита. Лишь в те редкие моменты, когда равнодушные приходили в движение, любой режим летел к черту.

— Выходит, историю делают равнодушные? — иронически осведомился Йозмар.

— Нет, но они определяют ее медлительный темп, а также короткое дыхание и ранний конец любого движения, и последствия равнодушия ужасны, они убийственны, как последствия самого жестокого насилия.

— Ты вроде бы австриец, но здесь чувствуешь себя как дома — как это тебе удается? — спросил Йозмар, чтобы перевести разговор.

— В первый раз меня послали сюда на два-три месяца, чтобы собрать документы об одной старой югославской деревенской общине, так называемой Заеднице. Партия уже тогда практически была в подполье, так что возложенная на меня миссия была похожа на ту, с которой приехал ты. Да, тогда-то я и познакомился с Вассо.

— Я видел его в Берлине, перед отъездом, он участвовал в собрании, где принимали решение. Собрание вел Зённеке.

— Зённеке, говоришь? Значит, он уже и на такое пошел?

— Это на что же? — недоверчиво спросил Йозмар.

— Во-первых: никаких решений на этом собрании не принимали, все решения принимаются в Москве, русские все решают сами, все остальное — театр, актеры играют актеров, очень натурально произносят текст, заученный раньше. Во-вторых: Зённеке лучше, чем кому бы то ни было, известно, что лозунг «класс против класса» неверен даже в такой стране, как Германия, вдобавок ему так же хорошо, как и Вассо, известно, что здесь, в стране, восемьдесят процентов населения которой — крестьяне, он просто не имеет смысла. Третье: именно за то, что Зённеке это знает, его фактически отстранили от дел; четвертое: за то, что об этом знает Вассо, от него решили избавиться. Пятое: чтобы покончить с обоими, задание убрать Вассо было дано Зённеке. Вот тебе мой ответ, аккуратно разложенный по пунктам, чтобы ты лучше запомнил и мог «доложить» обо всем куда следует.

— Я даже не знаю, как тебя зовут, — сказал Йозмар.

— Денис Фабер, друзья называют меня Дойно. Ты хорошо запомнил все пункты, ты понял, почему я заговорил о равнодушии?

— Нет, я не вижу тут никакой связи, — признался Йозмар. Теперь перед ним лежал залив, яхта со сверкающе-белыми парусами курсировала на фоне крохотных островков. Фабер, весь в белом — от фуражки на голове вплоть до носков и сандалий, — хорошо вписывался в этот пейзаж. «А он ничего этого не видит, — подумал Йозмар, — думает только о том, чтобы привлечь меня на сторону Вассо, но дружба — это еще не довод».

— Буржуазное государство настолько хорошо научилось организовывать равнодушие, что сумело сделать его своей опорой. Миллионные армии, противостоявшие друг другу в последней войне, — отличный пример того, как можно с полнейшим равнодушием героически сражаться и умирать. И с той, и с другой стороны лозунг был один и тот же: и не пытайтесь понять!

— Извини, Фабер, но я никак не возьму в толк, что ты этим хочешь сказать. Партия-то уж во всяком случае — не организация равнодушных, даже у врагов не повернется язык обвинить ее в этом.

— Погоди, Гебен, не торопись. В сущности, армии, бросавшиеся друг на друга под Верденом и на Сомме, находились в том состоянии, когда людьми овладевает амок. Откуда же оно взялось? В первую очередь — от подчинения чьему-то приказу. Ну, и от страха, конечно.

— Мы, коммунисты, не подчиняемся никому, мы — революционеры, — с нажимом сказал Йозмар. — И мы ни за кем не признаем права на равнодушие. Мы привели в движение миллионы людей, и их уже не уймешь, а из-за них и весь мир. Вот в чем правда, а все остальное — болтовня!

— Это только половина правды! Мы подняли миллионы людей против нас; большинство немецких рабочих, те, кого еще не лишили пособия по безработице, состоят в профсоюзах, из которых мы сами себя исключили, а мы клеймим их как социал-фашистов и все больше отталкиваем от себя. Сейчас, когда Гитлер мобилизует гигантские массы мелкой буржуазии в городе и в деревне, эту могучую армию озверелых равнодушных, которая нас раздавит, мы рассуждаем о борьбе класса с классом и не можем организовать ни одной крупной забастовки. Ни Зённеке, ни какому-либо другому подлинному лидеру рабочего движения и в голову бы не пришло вести такую политику. Нам навязали ее, и мы подчинились. Собрание, о котором ты говорил, никаких решений не принимало, просто все эти «Времена года», как они себя называют, поспешили выполнить приказ, ибо за невыполнение они бы тут же вылетели из руководства. Ты понимаешь хоть, что это значит — убрать Вассо Милича?

— Отдельные лица роли не играют.

— В подлинно революционном движении — играют, там важен каждый отдельный человек, даже если их десятки тысяч, это только в армии они не играют роли. В движении человек находит свое лицо, в армии же — теряет, потому что там нельзя иначе. Вассо помогал людям найти себя, а эти «Времена года» сделают все, чтобы они снова себя потеряли. Наступают времена повиновения.

Йозмар раздумал отвечать: то, что говорил его спутник, его никак не касалось. Если Вассо перестал придерживаться линии, значит, он, каков бы он ни был, перестал быть хорошим коммунистом. Все остальное — пустые фразы. В споре с партией один человек прав быть не может.

Чтобы отвлечь наконец Фабера от этой темы, он спросил:

— Расскажи мне лучше о тех двоих наших, к которым ты меня ведешь.

— Там будет Карел, это — «Техник». Когда ты потом будешь вспоминать о нем, он наверняка покажется тебе толстым. На самом деле это не так, он просто стремится всегда занять больше места, чем того требует его могучее тело. Однако никто не умеет так ловко исчезать, как он. Найти его невозможно, а сам он находит всех, кого нужно. Он смел до безумия и боится только людей, чьи изъяны ему еще не известны. Впрочем, много времени ему на это не требуется, он очень быстро обнаруживает все их слабости. Особенно те, которые тщательно скрывают. В этом он действительно умен, в остальном же только хитер. Несмотря на это, он честен. Предать может только из верности.

— Из верности? — с удивлением переспросил Йозмар. Он взглянул в веселое молодое лицо Фабера, — его глаза сияли добрым, теплым огоньком, так что высокомерную, вызывающую улыбку можно было и не заметить.

— Да, верность у него строго избирательна. Она срабатывает, когда время требует принять решение, а человек к нему еще не готов. Меня, например, Карел по-настоящему любит. Он ловит почти каждое мое слово. И если он когда-нибудь причинит мне зло, то только из любви к кому-нибудь другому. Его жестоко пытали несколько недель подряд, чтобы заставить дать показания против Вассо, и он не сказал ни слова, спас друга. На завтрашнем собрании он предаст его, выступив против него по всем вопросам.

— Так это — верность партии! — уточнил Йозмар.

— Что думает партия, никто не знает, ее членов даже не спросят. О том, какое у них мнение, они узнают из следующего номера «Пролетария». Ну да бог с ним, поговорим лучше об Андрее, втором из них. Через несколько лет он станет лучшим подпольщиком после Вассо. У него есть один талант: он помогает людям выбраться из равнодушия, как помогают выбраться из нищеты, причем так, что человек верит, будто все сделал сам.

— А сколько ему лет?