— А в больнице, у врача, вы были?

Он покачал головой.

— Почему же? И что я могу для вас сделать? — Он не успел придумать, что ей скажет, теперь же в голову ничего не приходило. Надо переждать, передохнуть тут хоть немного в безопасности, а потом он что-нибудь придумает.

Женщина встала, бросила пальто на диван, подошла и внимательно взглянула на него:

— Вы скрываетесь?

Он кивнул.

— От полиции?

— Да, — сказал он хрипло.

— Я читаю газеты — это вы тот преступник, которого разыскивает полиция?

— Нет.

— Хорошо, ложитесь пока спать. Расскажете все завтра.

Она принесла подушку и одеяло. Лег он прямо тут, на диване.

Разбудил ее его стон. Она зажгла ночник, склонилась над ним: он спал. Лоб был покрыт потом, его лихорадило. Спал он одетым, только пиджак повесил на спинку стула. Плечо и левый рукав рубашки были в крови.

Она осторожно пододвинула к дивану стул и села. Он стонал, но не шевелился; лежал он на спине, вытянувшись во весь рост. Лицо его на мгновение искажалось гримасой боли, но потом гримаса исчезала, и вновь это были ясные, хорошие черты молодого лица.

Что же он натворил, гадала женщина, почему скрывается именно у меня? Приди он два-три года назад, все было бы гораздо проще. Я не ждала его, но мне было бы любопытно узнать, убедиться, умеет ли что-нибудь этот сосед с четвертого этажа в доме напротив, кроме как глазеть на мои голые ляжки.

Молоденькая девушка могла бы влюбиться в это лицо, не зная, что мужчины с такими лицами редко бывают хорошими любовниками. Они хотят, чтобы их жалели. Женщина должна относиться к нему, как мать, как задушевная подруга или что-нибудь в этом роде. Или, как она теперь, изображать сестру милосердия.

Она заглянула в карманы его пиджака. Бумажник, пачка банкнотов по сто марок. Портмоне с деньгами помельче, бумажки и монеты по отдельности. Записная книжка, но в ней — не адреса, а столбцы каких-то цифр. И какие-то странные знаки. Еще одна записная книжка, нет, какая-то необычная нотная тетрадь, наполовину заполненная. Песня? Под нотами — слова: «Я одинок, и обо мне чужие женщины роняют слезы».

Чужие женщины роняют слезы — ерунда, а звучит неплохо. Музыку он, наверное, сочинил сам, а слова — кто-нибудь другой. Сам-то он не похож на человека, по которому плачут чужие женщины. Я для него — чужая и не плачу, я вообще никогда не плакала о мужчинах.

Но в тот самый момент, когда она думала это, где-то в глубине души у нее возникло странное щемящее чувство. Что же это такое? — спросила она себя, наклоняясь чуть-чуть вперед и глядя на кровавое пятно, засохшее на рубашке этого чужого мужчины. И она вдруг с необычайной ясностью поняла: этот чужой мужчина, лежащий здесь перед ней, попал в крайне тяжелое положение, и она единственный человек на свете, который может ему помочь. Ему, слава Богу, нужна не любовь, не эта старая игра, вечно одна и та же, начинающаяся как полет в поднебесье и заканчивающаяся забытыми пижамными штанами, страхом забеременеть или абортом да еще дурацкой ложью, всегда сопровождающей расставание. Ему нужны слезы чужой женщины. А ей уже тридцать восемь лет, и ждать от жизни, в общем-то, больше нечего. Она понимала, что выбор зависит от нее. Она может отказать ему от дома, когда он проснется, и распроститься с ним навсегда, может оставить у себя, стать заботливой подругой, матерью, а потом, когда он поправится, снарядить его в дорогу. Может попытаться и впрямь подружиться с ним, чтобы тем самым начать новую жизнь — пусть поздно, но ведь шанс еще есть, несмотря на возраст, несмотря на всю прежнюю жизнь. Она всегда жаждала быть желанной. И уступала, чтобы лишний раз убедиться, что желанна. Сейчас, раздумывая о своем выборе, она еще не сознавала, что с ней происходит нечто новое, что ей хочется уступить и что вдруг ей стало совершенно безразлично, желанна она или нет.

Его разбудили голоса — голос женщины и еще один, незнакомый мужской голос. Он сразу вспомнил, где находится. Но не стал открывать глаз, решив сначала выяснить, в чем дело.

— Это все, что ты о нем знаешь, Теа? Маловато. Может быть, он грабитель, убийца, сбежавший от ареста, взломщик, шпион, большевик, наконец…

— Этого не может быть, он же немец.

— Я имел в виду — коммунист.

— Коммунист? Нет, он не похож на коммуниста.

Мужчина добродушно рассмеялся:

— Много ты в этом понимаешь! Ладно, сейчас посмотрим. Разбуди-ка его.

— Ты обещал мне, Вильгельм, что не будешь никуда сообщать о нем. Врач должен соблюдать профессиональную тайну.

Мужчина снова засмеялся.

— Сначала — потаскушка, которую якобы из ревности хотел убить муж, потом — самоубийца, стрелявшийся из-за фамильной чести, да и тебя я уже сколько раз «оперировал» — найди же себе наконец нормального, приличного мужа, Теа, или уж возвращайся ко мне. Мое предложение остается в силе. Ладно, буди своего героя, дай мужчинам поговорить с глазу на глаз и свари мне кофе покрепче.

— Проснитесь, господин Гебен. Это — доктор Ленгберг. Да, фамилия у него такая же, как у меня, он — мой бывший муж.

Доктор обследовал его.

— Вам повезло, молодой человек, ранение сравнительно безобидное. И пришли вы еще вовремя, хотя и поздновато. Пуля застряла и вылезать не хочет. Можно, конечно, ее там оставить, пусть себе сидит, но лучше вынуть. Так что сходите в больницу, там вам ее быстро и безболезненно извлекут — и можете быть свободны на всю оставшуюся жизнь.

— Я не пойду в больницу.

— Ах, вот как, он не пойдет в больницу. Не хочет привлекать внимание общественности — похвальная скромность. Нет так нет, у нас все предусмотрено, можем и на дому все проделать в лучшем виде. Фрау доктор Теодора Ленгберг отдает любовнику самое дорогое, что у нее есть: своего личного хирурга.

— Я не любовник.

— Пока, — засмеялся врач. — Всему свое время, у вас еще все впереди.

Через час операция была окончена, пуля вынута, Йозмар сидел в ванной комнате с перевязанными плечом и предплечьем, голый до пояса — рубашку он надеть не мог.

— Хорошая пулька, — сказал врач. — Где-то я видел такие. Кажется, это от нового пистолета гестаповцев. Впрочем, я могу и ошибиться. Так что вы, молодой человек, вполне можете быть убийцей майора фон Кленица.

— Я не знаю такого, — ответил Йозмар. — И вообще я не убийца.

— Нет так нет, я только рад. На политику мне плевать, хоть я — примерный нацист и им останусь, пока тысячелетний рейх не рухнет. Но вообще я предпочитаю хорошую монархию, где не слишком много врачей-евреев. Хорошо бы вам раздобыть еще чистую рубашку — не бойтесь, она не сделает из вас капиталиста. Ну что ж, адью, хайль, ура, долой — выбирайте, что хотите, мне все равно.

Около полудня вернулась Теа, она купила ему рубашки, а вечером они поехали в Карлхорст[72], где у нее был домик.

Температура держалась еще несколько дней, на второй день она даже повысилась. Плечо болело, но терпимо. Йозмар ослаб много спал. Просыпаясь, он всякий раз видел ее. Обычно она сидела у большого окна, выходившего в сад.

Когда он в первый раз проснулся не испуганный, не подавленный, с чувством, что находится в полной безопасности — она снова сидела у окна, теплый день клонился к вечеру, — он сказал:

— Такие сумерки — вещь опасная. Они наводят человека на мысль, что он неправильно жил, все время бросался из крайности в крайность. Что, например, мало занимался музыкой, хотя музыка, может быть, была самым главным в его жизни. И что…

Она ждала продолжения. Он смотрел в окно, мимо нее. Ей хотелось подойти, взглянуть ему в лицо, коснуться руками щек. Но она не осмеливалась. Она все больше робела перед этим чужим человеком, к дыханию которого прислушивалась уже столько дней, так что начинала испытывать беспокойство, выходя из его комнаты даже на минуту.

Она ждала, что он проснется, что снова заснет, что пошевелится во сне, что снова проснется и скажет несколько слов, пусть даже они будут обращены не столько к ней, сколько к нему самому.

72

Карлхорст — тогда дачная местность, пригород Берлина.