Зённеке встал, было уже поздно, а он еще ночью хотел писать отчет, в доме Ильминга он был застрахован от всяких неожиданностей, и сюда к нему должен был прийти Йозмар. Теперь ему все было предельно ясно: нужен единый рабочий фронт — любой ценой, пока не поздно. Нужно предостеречь весь мир. Пока наши любители «вот что» спорят об истинном смысле того или иного из своих и без того слишком длинных постулатов, эти здесь уже строят самолеты, способные класть бомбы одна в одну, пикируя с высоты 4000 метров. Скоро им там, за границей, расхочется острить по поводу того, сколько парадных мундиров висит в шкафу у бывшего капитана авиации Геринга.

Черный мундир шел Йозмару. Вот так хотелось бы выглядеть многим — настоящий хозяин мира, о котором мечтает Ильминг, мешающий в одну кучу любовь к мужчинам и мировое господство.

— Все в порядке? — спросил Зённеке. Он был рад видеть Йозмара. То, что тот до сих пор всегда возвращался, тоже было чудом. Сколько ребят, выполнявших его поручения, не возвращались никогда.

Йозмар оглядел комнату. Странные черные обои казались маслеными. На столе против двери висел меч Германского рыцарского ордена, на других стенах красовались фотографии обнаженных молодых мужчин. Но Йозмару нужно было так много рассказать! И он начал свой отчет, подготовленный еще по пути сюда.

— Ты все сделал правильно, — сказал наконец Зённеке. — И не забивай себе голову этой Эрной Лютге. Ее больше нет. Что там было с газом, несчастный случай или самоубийство — неизвестно. Во всяком случае, у нее явно уже были не все дома.

— Господи, я ведь мог и должен был помешать ей. Она — несчастная женщина, хоть и выдала своего парня.

— Она никого не выдавала. С ее Альбертом было покончено еще до того, как она проболталась.

— Как же так? — воскликнул Йозмар. — Тогда я вообще ничего не понимаю. Что же я натворил, боже мой…

— Брось, Йозмар, ты тут ни при чем. До меня все дошло слишком поздно, когда ты уже уехал. Понимаешь, этот Альберт, он, судя по всему, гнул там свою линию: объединять всех, и своих, и чужих, в единый фронт против нацистов, любой ценой, и втянул в это дело людей, которые с ним работали. Узнав об этом, аппарат решил его обезвредить. А как это сделать, когда такая ситуация? Ему предложили эмигрировать, но он отказался. Тогда решили продать его и всю его команду. И по каким-то там аппаратным соображениям нужно было, чтобы все думали, что это сделала его девчонка. Теперь понимаешь?

— Нет, теперь я совсем ничего не понимаю. Ты же сам говорил, что Альберт — ценнейший работник и что это настоящая беда, что его взяли. Помнишь, ты говорил мне это перед отъездом!

— Ну, говорил, так что же с того? Ошибочка вышла. С кем не бывает?

В первый раз с тех пор, как Йозмар познакомился с Зённеке, его охватило почти физическое отвращение к его берлинскому диалекту. Не так надо было говорить об этом. Но, взглянув на Зённеке, он заметил, что тому грустно. Во всем этом была какая-то неправда, и он старался скрыть это. Слово «аппарат» означало самые засекреченные организации партии, ее полицию и разведку. Когда речь заходила об аппарате, излишнее любопытство проявлять не стоило. Да и, кроме того, какой в этом толк, бедная девушка погибла, он считал себя великим хитрецом, а оказался дураком и к тому же убийцей. Помолчав, Зённеке сказал:

— Альберта я знаю давно, с самого начала, он всегда был парень что надо. И с головой, соображал здорово. Он был на Лойне[52], второго такого бойца не найти. Чего уж, я и сам не знал, что там аппарат наделал за моей спиной. Подчинялся-то он мне, но наши там, за границей, все по-своему обстряпали. Сам знаешь, как это делается. У них свой человек в гестапо, это, конечно, хорошо, но чтобы там задержаться, ему надо работать, что-то для гестапо делать. И ему дают раскрыть Альберта и его группу. И убивают сразу двух зайцев: партия избавляется от «вредителей», а наш человек в гестапо укрепляет свои позиции, понятно?

— Понятно, — сказал Йозмар. Ему показалось, что он окунулся в какую-то липкую грязь, что ему с самого начала не следовало влезать в эти дела. Ему хотелось выйти вон, в светлое, зимнее утро, и идти, идти прочь от всего этого и от самого себя. Все кругом было гадким. Он сидел в гнусной комнате, к телу лип пропотелый мундир какого-то охранника, стрелявшего в людей «при попытке к бегству». Даже Зённеке был жалок.

— Пойми, Йозмар, мне самому это все не по душе. И Альберта жаль. Я знаю его, знаю, что это за парень. В перестрелках, когда нам приходилось отступать, он шел со мной рядом, не выпуская из виду, прикрывал меня — буквально своим телом. Вот кем был для меня Альберт. И если он сейчас жив и думает, что это я позволил выдать его врагам, — черт побери, Йозмар, неужели, по-твоему, меня это волнует меньше, чем тебя? Но пойми также, что, если партия сейчас не сохранит единства, если мы допустим хоть малейший уклон, нам конец. Альберт, конечно, не хотел сознательно вредить, но фактически он начал создавать фракцию, и это во время строжайшего подполья. Ты понимаешь, насколько это опасно? Разве можно позволять такое кому-либо, а тем более себе?

— Да, но «обезвреживать» человека таким способом, боже мой, такими средствами! — прервал его Йозмар.

— Что ж, по-твоему, Йозмар, у нас есть возможность выбирать средства? Ты ведь и сам все знаешь, недаром ты уже целый год работаешь со мной и все видишь своими глазами.

Йозмару хотелось верить хоть во что-то. Хорошо, что Зённеке заговорил об этом. И он был прав, здесь важны не средства, а цель, только цель.

— Вот мой отчет. Отвезти его, кстати, придется тебе. Прочти и тебе все будет еще понятнее.

Прочитав, Йозмар сказал:

— Герберт, но ведь ты предлагаешь то же самое, за что они покончили с Альбертом.

— Так-то оно так, Альберт и в самом деле мыслил правильно, но он неправильно действовал. Я вношу предложение, а он пытался проводить свою линию через голову партийного руководства.

— Но линия-то была правильной?

— Нет, потому что ее не поддерживала партия. Может быть, она станет правильной завтра, когда партия ее поддержит и сделает своей.

— Да, я понимаю, — медленно сказал Йозмар. — По-моему, это очень умно, что ты выступаешь против самоуправства аппарата.

— Очень умно? Да это, наверное, самая большая глупость в моей жизни. Ладно, пиши давай, а то этот пустозвон скоро вернется.

Йозмар принялся переписывать отчет в сонату для фортепьяно. Он забыл и об Альберте, и об Эрне. При шифровке ему разрешалось вносить незначительные изменения, и он пользовался этим, чтобы выразить и некоторые свои мысли.

Следующей ночью он шел на лыжах через границу. Снег валил так, что ему казалось, будто перед ним сплошная белая стена. Пока дорога вела вниз, с горы, он не боялся заблудиться. Он мог бы поклясться, что в воздухе пахнет хвоей. Но леса не было видно.

Он совершенно забыл запах в комнате Эрны Лютге. Он совершенно забыл об Альберте. Ему хотелось петь. От крутого спуска у него захватывало дух.

Глава третья

Стекла ли дребезжат так долго после каждого выстрела, или это просто хронический шум в ушах?

Профессор Штеттен вслушивался, пока не понял, что ловит затихающий звук, боясь упустить его, как боятся упустить боль, которая одна только и не дает потерять сознание. Но вот все стихло, и он обернулся к двери. Там все еще стояла жена; сегодня у нее, очевидно, снова был «приемный день». Можно было подумать, что с каждым годом она молодеет лет на десять.

— Я уже стар, мадам. Я больше не буду красить усы, — сказал он.

— Я говорю, что дети будут здесь через двадцать пять минут. А ты даже еще не начал одеваться, — сказала она. Ее правая рука сжимала ручку двери, как рукоять оружия.

— Я слишком стар, — повторил он, снова отворачиваясь к окну. — Когда я гляжу на тебя, я уже с трудом вспоминаю, что мы когда-то были мужем и женой. Меня удивляет даже, что мы до сих пор обращаемся друг к другу на «ты».

52

Лойна — крупнейший химический завод в Германии, где во время забастовочных боев в марте 1921 г. были убиты десятки и арестованы тысячи рабочих.