— А вот что. Во-первых, для нелегальной партии контроль снизу, если только он возможен, гораздо важнее, чем для легальной; во-вторых, если в партии нет внутренней демократии, то каждый ее член имеет право считать хоть все руководство бандой предателей. Если же нет контроля снизу и переизбрать руководство нельзя, оно обладает прямо-таки деспотической властью: оно может предавать, кого и когда пожелает, и объявлять предателями тех, кого предало, если они защищаются.

— То, что ты говоришь, просто чудовищно.

— Революционер не должен бояться правды, какой бы она ни была.

— Но это же неправда, товарищ!

— Увидим. Пойди скажи Карелу, что ты убежден в необходимости выручить Войко. Тебя он послушает.

— Не пойду.

— Почему же? Ты можешь спасти товарища от смерти — и не спешишь ему на помощь?

— Против воли партии товарищей не спасают.

— О партии речи нет, Карел — это еще не партия.

— Для меня он — партия, да и для тебя тоже, иначе ты бы не просила помощи у Легича.

— Это правда, — согласилась Мара. — Все это произошло постепенно, ни о каких предосторожностях никто и не думал. Еще три, даже два года назад смешно было бы вообразить, что руководить нами будет Карел. А теперь он может приговорить к смерти такого человека, как Войко, одного из основателей партии.

— Глупости, тут наверняка дело не в этом. Партия ведь против единичных террористических актов. А вот у тебя налицо явная склонность к терроризму.

— Вы совершенно правы, молодой человек. У Бетси действительно имеется faible[13] к разного рода éclat[14]. — Йозмар неприязненно обернулся к даме, появившейся столь внезапно. Она была непомерно толста, широченные плечи, короткая шея и маленькая голова с каким-то птичьим лицом:

— Qui est ce drôle d’oiseau? Il n’est pas laid d’ailleurs[15], — писклявым голосом обратилась она к Маре.

— Господин инженер Гебен — близкий друг Вассо. Кстати, он наверняка понимает по-французски, ma tante[16].

— Dieu merci[17]; вы, очевидно, из хорошей семьи?

Йозмар скользнул взглядом по красивому темно-красному бархату, облекавшему ужасающие телеса дамы, и, подбирая слова, ответил:

— Да, разумеется. Насколько я могу проследить историю моей семьи, в ней не было никого, кто бы зарабатывал на жизнь трудами рук своих.

— Прекрасно. Нынешний круг знакомых, к сожалению, уже нельзя назвать избранным. Нет, люди все вполне приличные, mais simples, farouchement simples[18].

Йозмар ждал, что после этого бархатный колосс наконец отправится восвояси, но тетушка решила остаться. Мара оставила их вдвоем — она пошла распорядиться насчет ужина, — и он не знал, как ему развлекать ее. Но дама избавила его от этих забот, потому что сама говорила без умолку — на удивительной смеси венского немецкого, французского и хорватского языков, чего сама уже не замечала. Он почти не слушал, но то и дело поглядывал на нее: ему все не верилось, что этот писклявый голос действительно исходит из столь могучего тела.

Лишь некоторое время спустя Йозмар заметил, что ее болтовня не так уж пуста: в ней проскальзывали любопытные вещи. Сначала она рассказывала о былой славе семьи, о том уважении и влиянии — пусть незаметном, но подчас решающем, — которым она пользовалась даже у власть предержащих. Было и такое в свое время. Как-то раз один из управляющих имением убил свою жену — из ревности. Впрочем, эта особа никакими достоинствами не обладала. И тогда удалось добиться, чтобы этот несчастный, и без того жертва своей супруги, не стал еще и жертвой фемиды. Бывало и такое.

— Но и теперь еще у лиц нашего круга остались возможности воздействовать на «этих судейских» — без éclat, разумеется, но это и ни к чему. Ведь в конце концов все эти окружные судьи, эти начальники тюрем или, скажем, окружные врачи — люди маленькие, так что сословные различия для них — не пустой звук. Кроме того, им всегда что-нибудь нужно, например, деньги. Деньги — это так смешно! Как будто с деньгами они больше не menu peuple[19]. Действительно смешно — взгляните, например, на американцев!

Но с другой стороны, если уж им так нужны деньги, которые они все равно не сумеют употребить с толком, — ради бога, дочь начальника тюрьмы выходит за врача; большую диадему ей, конечно, никто дарить не собирается, но маленькую — отчего же, тем более что им нужны только деньги, они ее все равно продадут, но ce pauvre malade[20], о котором говорил ce cher Legic[21], будет спасен. Да и Бетси не придется ни о чем беспокоиться, не нужно будет прибегать к разного рода экстравагантным выходкам. Le monde n’a pas besoin d’émeutes, il lui faut in peu de charité. Voilà![22] — в заключение воскликнула она, увидев Мару, как раз входившую в комнату вместе с Джурой и какой-то молодой женщиной, одетой довольно броско.

— Un peu de charité[23] будет недостаточно, целую ручку, баронесса, а много charité в нашем мире не бывает. Значит, мир нужно менять — отсюда и émeutes[24], — сказал Джура. Йозмару стало казаться, что в этом доме люди стоят и слушают за дверью, дожидаясь нужного слова, чтобы войти с уже готовой репликой.

Внимание баронессы было слишком поглощено элегантной спутницей Джуры, поэтому она рассеянно обронила, что и против emeutes она тоже ничего не имеет.

Йозмар отозвал Мару в сторону:

— Похоже, тетя знает о твоем плане. Она предлагает выкупить Войко. Это она серьезно?

— А если серьезно, что тогда?

— Тогда проблема, считай, решена. Тогда даже вопроса о партийной дисциплине не возникнет. Тетя, конечно, имеет право выкупать кого хочет. Я не знаю, правда, как она это собирается сделать, но, видимо, она не так глупа, как кажется.

— Нет, она вовсе не глупа, — подтвердила Мара. — Но если Войко действительно освободят таким образом, то Карел и иже с ним сочтут это еще одной причиной исключить его из партии. Они напишут: если классовые враги затратили столько сил на его освобождение, значит, Бранкович изменил своему классу.

— Это же бред!

— Нет, это пророчество.

— Что же ты собираешься делать, Мара?

— Пока не знаю. Заключенных привезут только сегодня вечером. Вассо мгновенно что-нибудь придумал бы, а мне нужно много времени, чтобы сообразить, как он поступил бы на моем месте.

— И это наверняка не противоречило бы решениям партии.

— Ты прав, он бы такого не допустил. Но он не допустил бы и гибели человека, которого можно спасти.

— В Берлине Вассо сказал мне, что коммунисты не знают жалости.

— Не знают жалости? — переспросила Мара. — Он так сказал? Возможно. Ты когда-нибудь сидел в тюрьме?

— Нет.

— Заключенному не нужна наша жалость, ему нужно наше присутствие, даже если он сидит в одиночке. Ему нужно знать, что, если где-нибудь, когда-нибудь появится малейшая возможность помочь ему выбраться на свободу, товарищи ее не упустят.

Подошла довольная тетушка:

— Итак, у нас нынче званый ужин. За столом будет шестнадцать человек, придут окружной судья, доктор, начальник тюрьмы, все с дамами и дочерьми. Вот увидишь, Бетси, все будет прелестно.

Наутро в газетах появилось сообщение, что подследственный Хрвойе Бранкович, направлявшийся под конвоем к месту заключения, предпринял попытку к бегству и был ранен конвойными. Он скончался от ран. О том, где это произошло, не было сказано ни слова.

вернуться

13

Слабость (фр.).

вернуться

14

Взрыв, шум, скандал (фр.).

вернуться

15

Что это за странная личность? Впрочем, внешне он ничего (фр.).

вернуться

16

Тетушка (фр.).

вернуться

17

Слава Богу (фр.).

вернуться

18

Но простые, до ужаса простые (фр.).

вернуться

19

Простонародье (фр.).

вернуться

20

Тот бедный больной (фр.).

вернуться

21

Этот милый Легич (фр.).

вернуться

22

Миру не нужны бунты, ему нужно лишь немного милосердия. А вот и она! (фр.).

вернуться

23

Немного милосердия (фр.).

вернуться

24

Бунты (фр.).