— Да, — сказала Мара. — Ты говоришь точно так же, как твой старый друг — полицейский пес Славко. Меня нисколько не удивляет, я всегда подозревала тебя. И не разыгрывай из себя важную особу, ты, жалкий шпик. Не ты принимал все эти решения — и первое, и второе, и третье. Ты только исполнитель. И если ты еще раз скажешь хоть слово о скуке, как это делал твой коллега Славко во время пыток при допросе, я плюну тебе в лицо.

Карел медленно поднялся, поставил позади каждого из пленных стул, сел опять и сказал:

— Садитесь, пожалуйста, дорогие гости! Мне вовсе не скучно с вами, добро пожаловать к нам, вы ведь народные герои, о которых будет сообщаться в сноске, напечатанной совсем крошечными буковками, в двух, ну, скажем, четырех строчках. И помещена она будет в одной из второстепенных исторических хроник этих лет, и никто не заметит ее. Потом, когда все уже кончится, мы будем решать — обозначить ли в этой сноске бригаду Джуры как «кровавую троцкистско-фашистскую группу приспешников» или как «совершенно незначительную, мелкобуржуазную группировку идеалистов-романтиков». А пока у нас другие заботы, поэтому возникли варианты решений под номерами один, два, три.

Он бросил взгляд на свои золотые часы, быстро вышел и вскоре вернулся с человеком среднего роста, пропустив его в избу первым.

— Хозяин, — сказал он, — вот они, наши гости. — Я их уже проинформировал. Каждый из них знает, у кого какой следующий этап.

— Где-то должен быть кусок сыра, а может, что-нибудь еще осталось и от яйцской ветчины. Неси все сюда. Хлеб у тебя слишком уж черствый, да и шнапс не каждый переносит.

У вошедшего был приятный тембр голоса, слова он произносил негромко, отчетливо артикулируя их тонкими изящно изогнутыми губами. Он сел на место Карела, посмотрел на пленных, на каждого из них по очереди, спокойно и не без дружелюбия. Наконец он сказал:

— Тебя, Вита, я надеялся увидеть раньше, еще в июле тысяча девятьсот сорок первого года. Я разослал тогда людей, чтобы найти тебя. Но прошлое кануло в вечность. Я зарезервировал тогда для тебя руководство штабом. Люди донесли, что твоих родителей, твоей жены и детей нет больше в живых, но что в лапы к усташам ты не попал. Мы думали, ты скрываешься на одном из рудников. Но когда потом поступило донесение от Гезерича, мы, конечно, сразу поняли, что Сарайак это ты и есть. Тебе не следовало связываться с Марой и ее людьми. Карел тебе уже сказал, что готово решение ликвидировать тебя немедленно, но, может, конечно, это и глупо. Ты никогда меня не любил, я и по сей день не знаю почему, но я, я люблю тебя даже сейчас. С другой стороны, ты опасен. Ты ведь согласишься, Вита, с тем, что с политической точки зрения герои удобны только мертвые. Если бы ты хоть дураком был! Или, по крайней мере, каким-нибудь мелкобуржуазным демократом. Но герой, умный и к тому же враждебно настроенный к партии коммунист… Я, право, не знаю, Вита, как ты считаешь, что нам с тобой делать?

Сарайак отодвинул в сторону сыр, словно он вызывал у него отвращение, и медленно сказал:

— Нет, Звонимир, я никогда тебя особенно не любил, я и сейчас терпеть тебя не могу. Ты неплохой парень, но страдаешь извращенным тщеславием заурядного интеллигента, а в наиболее важных вещах твое тщеславие достигает своего апогея.

— Ты переоцениваешь себя, решение твоей участи не такая уж важная вещь.

— Хватит, — сказал Сарайак, поднялся и отбросил пинком стул на середину комнаты. — Кончим! Где тут у вас ставят к стенке?

— Не спеши так, Вита. С сегодняшнего дня тебя зовут просто Иво Коич, ты передан в распоряжение оперативной группы командования. Карел, проводи его в штаб! Теперь с тобой, Мара. С военной точки зрения ты нам не нужна, с политической — ты наш враг. Вариант номер два — это неплохо, но опасно. А как ты думаешь, если мы просто распространим слух, что ты умерла, ну, разрыв сердца, скажем, или что-нибудь в этом духе? Ты останешься, конечно, жива, пока это будет возможно. Спрячешь свои волосы под платок, оденешься как простая крестьянка. И будешь тащиться у нас в обозе вместе с остальными прибившимися. Зеленой бухты тебе никогда больше не видать, и никогда больше не будет новой бригады Джуры. Ну, а что касается тебя, Фабер, тебя мало кто здесь знает. Да и те думают, что ты погиб тогда во Франции, летом тысяча девятьсот сорокового года. По мне, было бы лучше всего, если бы ты тотчас же исчез отсюда, куда-нибудь во Францию или к черту на кулички. Твоя идеология нам не нужна, твоя агитация за Джуру нам не подходит, а твои исторические перспективы действуют нам на нервы. Нам стоит только вышвырнуть тебя отсюда, и через двадцать четыре часа ты окажешься в руках у немцев, другими словами, будешь ликвидирован. Так что оставайся пока здесь еще на несколько дней, политическим заключенным, отрасти себе бороду, можешь поработать для Карела, на радиоперехвате, попереводить для него до тех пор, пока мы сможем избавиться от тебя. Таким образом, я ставлю тебя в известность, что ты высылаешься из Югославии.

Дойно громко засмеялся. Звонимир сначала строго посмотрел на него, потом черты его лица расслабились, и, улыбаясь, он спросил:

— Ты чему смеешься, Фабер?

Дойно обратился к Маре:

— Мне кажется, это был Вассо, кто сделал этого провинциального бонвивана партийным секретарем общины. А теперь посмотри, чего он достиг с тех пор: он уже имеет право высылать из Югославии. Или выдавать в руки немцев, или собственноручно ликвидировать. Он спрашивает меня, почему я смеюсь, и не спрашивает, почему я не отхлестал его по щекам.

— Это я и так знаю, Фабер: ты никогда не осмелишься на это, потому что ты боишься и не хочешь, чтобы тебя пристрелили на месте, как бешеную собаку, потому что ты хочешь жить и потом, несмотря ни на что. И Мара хочет жить, и Вита, этот вот Сарайак, тоже хочет жить. А я, маленький партийный секретарь, держу вашу жизнь в своих руках и распоряжаюсь ею потому, что так хочет партия.

Дверь резко распахнулась, Карел, в сопровождении двух вооруженных партизан, бросился к Дойно, раскрыл ему силой рот и засунул туда свои пальцы, проведя ими за щекой и под языком. Потом он сделал знак — те двое вывернули карманы Дойно.

— Что случилось? — спросил Звонимир.

— Сарайак мертв, он отравился. У Фабера тоже наверняка есть яд при себе.

— Ну что ж, пусть попробует!

— Останется ли кто из них жить или когда и как умрет, это нам решать! — крикнул в запальчивости Карел. Потом, несколько спокойнее, добавил: — Впрочем, Фабер нам пока нужен. Англичанин прибыл. Он думает, что находится в бригаде Джуры. Лучше будет, если мы только постепенно раскроем ему глаза. А ты, Дойно, ты должен знать, что мы окружены. И дожидаемся только ночи, чтобы выступить в длительный поход по горам Черногории. И пока мы не выберемся из окружения, забудь обо всем, кроме ненависти к общему врагу. У тебя еще будет время для ненависти к нам, когда мы опять получим передышку.

— У нас нет больше сил, ни у меня, ни у Мары. Мы не в состоянии идти. Было бы разумнее сейчас тут же и поставить точку.

— И тебе, и Маре дадут лошадей и будут вас прилично кормить, положись на меня!

— «Не жаль для тебя ни сладких яств, ни дукатов златых», — процитировал Звонимир боснийскую любовную песню. И тут же оборвал себя, увидев маленькую коробочку с ядом, извлеченную из кармана Дойно. Он внимательно рассмотрел ампулы и положил их в свой карман, потом вытащил листок бумаги и сказал: — Смотрите сюда, ситуация такова. Они расположили полевую артиллерию вот на этих холмах. Два немецких полка стоят по обеим сторонам теснины — вот здесь. Но наш план следующий…

Бегство продолжалось семь недель, а не три, как предусматривалось планом. Партизаны потеряли больше трети своего состава. Они не могли долго удерживать завоеванные позиции, враг вновь и вновь атаковал их. В их рядах свирепствовала страшнейшая эпидемия тифа. Предстояла грозная и жестокая зима.

Часть третья. «…как слеза в океане»

Глава первая

Он не нашел часов под подушкой, не нашел он их и на ночном столике. В комнату через неплотно закрытые шторы проникал свет, возможно, от взошедшей луны и, конечно, от снега. Или уже наступил день, и тогда Роман опять проспал. Он нашел зажигалку, но ее огонек был слишком слаб, и он не смог разглядеть время на напольных часах, стоявших напротив, у другой стены. Слабый красноватый отблеск лежал на круглых плечах, на полной спине женщины. Она подняла руку, словно отгоняя что-то, невнятно забормотала и заснула.