Серлон Вильтонский

Любовные элегии

[I]

Предан Венере Назон, но я еще более предан; Предан Корнелий Галл,[238] — все-таки преданней я. Галл воспел Ликориду, Назон пылал по Коринне, — Я же по каждой горю: хватит ли духа на всех? Раз лишь — и я утомлен; а женщине тысячи мало. Ежели трудно и раз — как же я тысячу раз? Я ведь умею желать лишь покуда девица желанна: Можно, не тронув, желать; тронешь — желанью конец. Если надежда — желанья исток, то, насытив надежду, Можно ль надежду питать? Нет и надежды на то. Волк — овец, воитель — врагов и ястреб — пернатых Не утомляются гнать когтем, клыком и мечом; Изголодавшийся волк не сыт единой овцою, Воин — единым врагом, ястреб — единой из птиц. Так и моя любовь за одной на другую стремится: Лучше той, что имел, — та, что еще не имел. Холод встречая, горю; огонь возбудив, холодею; Любящих дев не любя, рвусь я к девичьей любви.

[II]

Где — неважно, неважно — когда, и неважно — с которой Девушкой был я один; девушка строгой была. Ночью, вдвоем, и строга! Ее увещал я стихами — Страсть была на лице и убежденье в словах: «Злая, зачем ты бежишь? Тебе я не враг, а влюбленный; Я не Циклоп, я Ацис[239] — весь без остатка я твой. Всех, кто были мои, — не ищу, не хочу, не желаю: Жажду я только тебя, жажду я жажды твоей. Все в тебе хорошо, одно только плохо: не любишь. Тот недостоин любви, кто не желает любить! Ты посмотри на меня, на себя — друг друга мы стоим; Здесь мы одни, и темно; требует жертвы Амур. Молви, зачем мужчинам их мощь и женщинам прелесть? Силой желанны мужи, девы желанны красой. Тот, кто меда не знал, тому и не хочется меда; Кто хоть попробовал мед, снова запросит его. Если ты знала любовь — любовь оттолкнуть ты не сможешь; Если не знала — пригубь: это не горечь, а сласть. То, что природой дано, грешно отвергать человеку: Стало быть, выбор один — или любовь, или грех». Дева не знает, как быть, страшась и того и другого: Девство боится любви, а простодушье — греха. Я приступаю тесней, обнимаю ее и целую; Правой рукою обняв, левой касаюсь бедра. Спорит и бьется она; но я уж нащупал рубашку, Выше и выше тяну; вот уж открылся пушок. Сжаты колени; разжал; и чувствую, как разымаю Девичью нежную плоть с чувством, лишающим чувств. Девушка дрожью дрожит, трепещут испуганно ляжки, Замерло сердце в груди, тело идет ходуном. Ищет в этом биенье она для себя вызволенья; Я же все глубже люблю, все сладострастней любовь. Ах, простота, простота! Зачем девичество деве? Глупо и думать о том, будто в убытке она.

[III]

Как принять мне решенье? К двум женщинам чую влеченье. Как же я предпочту: выбрать мне ту или ту? Та прелестна, и эта прелестна; их прелесть чудесна; К этой чувствую страсть, в этой предчувствую сласть. Словно Венера с Фетидой — обе прекрасные с виду: Эта речами вольней, эта любовью сильней. Первая, знаю, обманет, вторая противиться станет — Лучше я сам обману или же сам оттолкну! Ту я люблю и другую — а может, ни ту, ни другую? Две любви у меня, два в моем сердце огня. К той и другой порываясь, меж той и другой разрываясь, Как я спасусь от любви? Та и другая в крови. Лучше лишиться победы, чем знать от победы лишь беды — Хуже любовных бед в целой подсолнечной нет. Кто средь моря сомнений своих же бежит наслаждений? Я, один только я, — правя ладьей без руля. Две надо мною напасти, у злых я Эринний во власти; Чувствую, скоро мою море потопит ладью. Что пожелать, я не знаю: немыслимо все, что желаю; Знаю, что тщетно томлюсь, — но безответно молюсь. Лучшая участь понятна, но худшая участь приятна — Грешник я и судья, но снисходителен я. Если одну изберу я, тогда потеряю другую; Если обеих вдруг, обе уйдут из-под рук. Будь две подруги — единой! иль будь двойным я мужчиной, — Я б исцелился тотчас — пламень тотчас бы погас, Нет, он не гаснет, не гаснет, а только пылает ужасней — Страсть, не сгорая, горит: что же меня исцелит? Страсть мне силы приносит, обман косой меня косит — Что же должно победить? Мне умереть или жить? Нет! обеих в объятья — и буду с обеими спать я: Вот спасения глас! Боги, надежда на вас!

Комедия о трех девушках

Шел я по улице, был я один, ни с кем не попутчик;[240] Вечный мой спутник, любовь, только со мной и была. Шел я, стихи сочинял и думал, какой бы девице Эти стихи поднести, чтобы понравиться ей. Вдруг я увидел вдали: как будто выходят три нимфы — Все высоки и стройны, средняя более всех. Шла она между подруг, все трое шагали проворно, Только у средней была поступь резвее других. Если бы я увидал в руке ее лук или дротик, Я бы решил, что ко мне дева Диана идет. Ибо, клянусь, такова и бывает Диана, охотясь В чащах дремучих лесов, с сонмищем ловчих подруг. Мне захотелось на них посмотреть, познакомиться с ними; Я повернул и пошел, путь им навстречу держа. Вот, приблизившись к ним, я смог разглядеть их яснее, Смог посмотреть им в лицо и различить их черты. Вижу: не нимфы они, а девушек трое красивых, Но красотою своей впрямь затмевают и нимф. Да и не только ведь нимф: Венеру, Юнону, Палладу Я не посмел бы сравнить с ними в их юной красе. Сколько я ни смотрю на лица, на кудри, на тело, Руки и пальцы девиц, — все в них пленяет меня. Чувствую я: Купидон пронзил мое сердце стрелою И зажигает в груди жаркое пламя любви. Спор у девушек был — какая искуснее в пенье? Пели все хорошо, лучшую трудно найти. Вот и решили они, чтоб надежный судья и ценитель Вынес им свой приговор, славу одной присудив. Долго описывать всех троих — скажу о единой, Той, что собою была краше обеих подруг. Розы в руках у одной, плоды у другой, а у третьей — Ветви деревьев — несет каждая то, что милей. Платье было на ней, расшитое перлом и златом; Перла и злата светлей тело сияло под ним. В русых ее волосах золотая сверкала повязка — Русый цвет для меня был золотого милей. Розы, сплетаясь в венок, обвивали голову девы, Но и без этих прикрас дева красива была. Лоб сиял белизной, и горло, и шея, и руки, Сердце сжигая мое жарких желаний огнем. Знаю, как ночью с небес лучистые светятся звезды — Только у девушки той очи сияли ясней. Были в ушах у нее дорогие жемчужные серьги — Но и жемчужный убор бледен казался на ней. Грудь под тканью одежд нигде не виднелась сосками — Стянуты туго они или уж очень малы. Девушки груди свои нередко бинтом пеленают, Ибо для взгляда мужчин полная грудь не мила. Но не нуждалась в бинтах предо мною представшая дева — Грудь ее малой была в скромной своей полноте. Пояс дивной красы, расшитый каменьем и златом, Нежным объятьем облек чресла моей госпожи. Нужно ли все исчислять? Когда бы я взялся за это, Я ведь не кончил бы речь даже и в тысячу дней. То, что скрыто, всегда прекрасней, чем то, что открыто — Так и у девы моей лучшая скрыта краса. Что было делать? Язык не в силах мой был шевельнуться. Все ж размыкаю уста — так повелела любовь. Я говорю ей: «Привет богине и спутницам юным! Дева, богиня ли ты — счастья желаю тебе! Равного счастья тебе и твоим я желаю подругам, Хоть признаюсь, не стыдясь: ты мне милее подруг. Если какие-то споры меж вами посеяли распрю, Мне расскажите о том — я их готов разрешить. Вы подчиниться должны моему приговору по праву, Ибо в искусстве любом я превосходный знаток. …………………[241] Я ведь и пенью учен, как и другому всему». Только они услыхали, что я говорю им о пенье, Разом вскричали все три: «Будь же ты нашим судьей!» Видим поблизости луг, пленяющий нежной травою, Посередине стоял дуб, расстилающий тень; Место понравилось нам, вчетвером мы туда поспешили, Чтобы под сенью ветвей спор разбирать и судить. Вот на зеленом холме я занял судейское место И указал я места девушкам, каждой из трех. Той, что розы несла, я велел начинать состязанье — И, повинуясь, она первая петь начала. Песню она завела о войнах богов и гигантов,[242] Буйство которых поверг в прах олимпийский перун. Кончила девушка петь, за ней начинает вторая — Та, у которой в руках ветви деревьев цвели. Став перед нами, она запела о страсти Париса — Песня такая была, видимо, ей по душе. Всем ее песня была хороша; но вот выступает Третья из юных певиц — та, что молчала дотоль. Кудри ее обвивал венок из цветов ароматных; Встала, движеньем руки всем приказала молчать. Песню запела она о Юпитера нежных забавах, Как он Европу увлек, скрыт под личиной быка. Пела для всех она любо, а мне особенно любо: Более всех по душе было мне пенье ее. Голос ее вылетал из прелестных розовых губок, И повторяло его эхо от ближних камней. Именно так, наверно, Орфей фракийские скалы Двигал, кифары своей легкой касаясь рукой. Именно так, наверно, вели свои песни сирены — Пеньем желая сдержать бег итакийской ладьи. Каждая песней своей взывала к скитальцу Улиссу, Но устоял против них предусмотрительный муж. Если бы между сирен была такая певица — Против нее никогда он бы не смог устоять. Кончила песню она, затих ее сладостный голос, И поспешил я воздать деве за песню хвалу. Мне захотелось решеньем своим присудить ей победу: «Ты, — объявил я, — поешь лучше обеих подруг. Голос приятнее твой, и искусней его переливы, И красотою лица ты превосходнее всех. Пусть же победу твою двойной венец увенчает — Ты в состязанье двойном дважды снискала успех». Тут я из пестрых цветов сплетаю двойную гирлянду И обвиваю чело этой наградой двойной. Дева, молчанье храня, принимает влюбленную почесть, А у обеих подруг зависть таится в душе. Это заметив, она говорит: «О, юноша славный, Ты награждаешь меня — будь же и ты награжден. Знай, что умею ценить я заслуги, которые вижу, Так оцени же и ты расположенье мое. Сам попроси у меня, какого желаешь, подарка — Я для тебя совершу все, что угодно тебе. Ты не суди обо мне по иным, по обманчивым девам — Сам убедись, что мои веры достойны слова. В этом тебе я клянусь священным Юпитера скиптром — …………………………..» «Ты за услугу мою обещаешь, чего попрошу я, — Так говорю я в ответ, — многого я попрошу! Только тебя я хочу, тебя я желаю в награду, Ибо тебя я люблю, хочешь ли ты или нет. Ты лишь будь мне наградой, другой награды не надо — Если себя мне отдашь — сговор исполнится наш. Помнишь, к Парису пришли Паллада, Юнона, Венера — Каждая даром своим тщилась ему угодить. Все сравнивши дары, он одной предпочтение отдал — Той, что сулила ему милой подругой владеть. Он бы иначе судил, коль было бы что-нибудь слаще, Нежель на ложе любви милое тело сжимать. Учит подобный урок, чему отдавать предпочтенье; Будь мне примером Парис — я выбираю тебя. Не побоялся Парис отдать предпочтенье Венере, Чтобы наградой ему стала Елены краса. Ты, по суду моему победившая в песенном споре, Дай мне в награду за то девичью сладость твою. Если же я не кажусь достойным подобной награды — Дай, что можешь мне дать, девичью честь сохраня. Ежели мне не дано насытиться внутренней сластью — Что же, мне будет мила даже наружная сласть». Мне рассмеялась в ответ звенящим красавица смехом: «Все сомненья рассей: ты — мой возлюбленный друг! Все сомненья рассей, — повторяет, сомнения видя, — Только с тобою вдвоем нас сочетает любовь. Будешь ты мой, я тебе подарю мою девичью сладость — Сохранена для тебя девичья целость моя. Не сомневайся, тебя не долгое ждет ожиданье — Этой же ночью со мной будешь ты ложе делить». Так промолвив, она «Прощайте!» — сказала подругам И поспешила к себе в пышно разубранный дом. Феб в колеснице своей нисходил уже в волны морские В час, когда мы вошли в ложницу девы моей. Помнил я клятву ее — и все-таки клятве не верил, Клятве, что ляжет она этою ночью со мной. Я и решил испытать — испытать никогда не мешает — Точно ли хочет она сладкую клятву сдержать. Делаю вид, что спешу, как будто пора мне прощаться: «Поздно, пора мне идти — милая дева, прости!» «Нет! — отвечает она, обнимая и в губы целуя, — Здесь для тебя и меня нынче готовится пир, Здесь меня и тебя ожидает любовное ложе, Здесь Венера царит и сладострастный Амур. Время уж позднее, ночь, темнота окутала землю, И не сияет с небес свет благосклонной луны. Все на запорах ворота, ни выхода нету, ни входа, Ты по такой темноте не доберешься домой. А по дорогам ночным порой привидения бродят, Подстерегая того, кто задержался в пути. Ночь — причина одна, любовь — причина вторая, Чтобы остался ты здесь, в светлом покое моем. Я же сама и просьбы мои — вот третья причина: Пусть она будет, прошу, веской, как первые две. Как, неужели втроем — и ночь, и любовь, и подруга, — Мы не сумеем тебя здесь удержать одного? Милый, останься со мной — ты любовь мою скоро узнаешь! Если сейчас ты уйдешь — камень в груди у тебя!» Как не склониться на просьбы ее, на ее уговоры, Если у нас у двоих было желанье одно? Ясно мне стало: она меня действительно хочет — Было бы это не так — этих бы не было просьб. Вот уж готовится пир, повсюду жарится мясо, Слуги приносят столы, ложа приносят к столам… …………………………….. Каждый в доме слуга занят при деле своем. Тот полотенце несет, тот блюдо, тот чаши и кубки — Всякий стараньем своим рад перед гостем блеснуть. Вот мы садимся за стол, накрытый для пышного пира, — Но и за пышным столом радости не было мне. Стоило мне поглядеть в лицо и в очи подруге, Как трепетало опять внутренним тело огнем. Ах, сколько раз, сколько раз испускал я стенанья и вздохи, Видя на милых устах нежной улыбки привет! Пусть, как хотят, говорят, что улыбка влюбленному в радость, — Я от улыбки ее горькую чувствовал боль. Боль сжимала меня, и не впрок были сладкие яства, И ни одним я не мог тело свое подкрепить. «………………..» — Так она мне сказав, поцеловала меня. — «Милый, прошу я тебя, отведай хоть ляжку говяжью, Чтобы, окрепнув, смелей ляжек коснуться моих. Съешь эту ногу, не в тягость она, — и за это наградой Ноги мои для твоих в тягость не будут плечей». Принял я все, что она мне дала, и съел без остатка, И никакая еда мне не бывала вкусней. Будь даже эта еда гораздо и проще и хуже — Мне бы за этот посул сладкой казалась она. Вот, заслужив похвалу, беру золотую я чашу; Губы к краям подношу там, где она отпила. Так и наелся я, так и напился я с помощью милой, А без нее бы не в прок мне ни еда, ни питье. Кончился ужин, и стол опустел, и велит моя дева Чтобы постлали рабы ложа и нам и себе. Но понапрасну велит: уже опьяненные слуги Знать не хотят про постель, Вакху лишь славу поют. Отягощенные сном и вином, бредут они шатко, И ни рабыня, ни раб места себе не найдет: Этот на сено залез, другой под сеном укрылся, Третий солому себе сонно сгребает под бок. Сам тогда я встаю, и встает со мною хозяйка, — В опочивальню ее об руку с нею идем. Свежее ложе стоит — казалось бы, малое ложе, А ведь сумело двоим сладкой утехою быть. Изображенья богов и богинь его украшали — Вырезал образы их резчик искусной рукой. Сам Юпитер стоял и смеялся любовным забавам — То под обличьем овна, то под обличьем орла. В стольких видах его представил достойный художник, Что и поверить нельзя, будто во всех он один. Были с другой стороны изваяны той же рукою Марс и Венера вдвоем, рядом на ложе любви; Здесь же ревнивец Вулкан на них раскидывал сети, Чтобы нагие они в хитрый попались силок. Даже и я испугался, не нам ли он строит засаду, — Так хорошо изваял резчик ревнивую страсть. Я посмеялся, со мной и моя посмеялась подруга — Был ей к лицу этот смех более, нежели мне. Медлить я не хочу, я ложусь на прекрасное ложе, И укрывает меня пышно расшитая ткань. Дева служанкам велит удалиться из опочивальни И запирает сама крепкую дверь на запор. Всюду блистают огни золотые светильников ярких — Мнится, что в спальне у нас солнце не кончило бег. Вот она рядом, нагая, своей наготы не скрывая, — В нежной ее красоте нечего было скрывать. Если хотите — верьте, а если хотите — не верьте, Чистое тело ее было белее, чем снег — Снег не такой, что уже потемнел под касанием Феба, — Нет, иной чистоты, солнца не ведавшей ввек. Ах, что за плечи, и ах, что за руки тогда я увидел![243] Ноги белы и стройны были не меньше того. Грудь у нее была хороша и на вид и на ощупь, Твердо стояли соски, трижды милей оттого. А под покатою грудью покатый живот округлялся, Плавно переходя в плавно изогнутый бок. Нет, не хочу продолжать — кое-что я увидел и лучше, Глядя на тело ее, — но не хочу продолжать. Трудно мне было сдержаться, глазами ее пожирая, Чтоб не коснуться рукой млечной ее белизны. Как тут быть? И смотреть на нее я больше не в силах, И не смотреть не могу — слишком она хороша. Чем я больше гляжу, тем больше пылаю любовью — Сладко и больно глядеть, в сладости прячется боль. Вот, наконец, наглядеться мне дав на прекрасное тело (Долго я, долго смотрел — было на что посмотреть), Всходит она на постель и, натянута нежной рукою, Пышно расшитая ткань наши прикрыла тела. Руки я обвиваю вокруг сияющей шеи — И прижимаю уста к нежным устам госпожи. Тысячу раз я целую ее, а она отвечает: Каждый мой поцелуй был и ее поцелуй. Вот к бедру моему она бедром прилегает — Сладко было в любви ноги с ногами сплетать. Свой живот к моему животу она прижимает — Хочет на сто ладов нежить и нежить меня. «Поторопись, — говорит, — меня ты наполнить собою, Ибо кончается ночь и возвращается день. Дай мне руку», — она говорит. Даю я ей руку. Руку прижала к груди: «Что здесь в руке у тебя?» Стиснув упругую грудь, отвечаю красавице милой: «Плод, вожделенный давно, нынче сжимаю в руке. Ах, как страстно желал я именно этого дара; Ныне желанья сбылись — ты одаряешь меня». Дальше скользнул я рукой, ее стройные ноги ощупал, — Прикосновения к ним были мне слаще, чем мед. Страстно тогда я вскричал: «Ты всего мне на свете дороже — Нет сокровищ иных, лучше и краше, чем ты! Раньше нравились мне голубиные легкие ноги, Ныне всего мне милей эти вот ноги твои. Соединим же тела, сольемся в любовном объятье — Пусть в нас каждая часть делает дело свое!» Что еще мне сказать? Сказать, что мы сделали? Стыдно; Да и подруга моя мне не позволит того. Все ведь имеет конец; а плохой был конец иль хороший — Знает Венера о том, знает и милый Амур. вернуться

238

Корнелий Галл — основоположник римской любовной элегии, посвящавший свои стихи Ликориде, как Овидий Назон посвящал свои Коринне; произведения его не сохранились, и славой своей он обязан лестным отзывам Овидия.

вернуться

239

Чудовищный Циклоп и прекрасный Ацис, соперники в любви к прекрасной Галатее, — персонажи «Метаморфоз» Овидия, кн. XIII.

вернуться

240

Первые слова стихотворения воспроизводят зачин известной сатиры Горация (I, 9).

вернуться

241

Лакуны в подлиннике.

вернуться

242

«О войнах богов и гигантов» средневековый читатель знал опять-таки из «Метаморфоз» Овидия; там же подробно излагался и миф о похищении Европы Юпитером.

вернуться

243

«Ах, что за плечи, и ах, что за руки тогда я увидел!» — Стих целиком заимствован из элегии Овидия (I, 5) о его свидании с Коринной. Более мелкие заимствования из Овидия нет ни возможности, ни надобности перечислять здесь.