Еще несколько зарисовок ситуаций не утратили своей ценности, особенно когда в них есть иронические нотки. В «Хмурой погоде» Андерсен само воплощение иронии:

Над городом и полем водой набух покров, и лень дождю сочиться из скучных облаков. Скучают даже утки — вот до чего дошло! — застыли, будто камни, и клювы под крыло. Старушка дремлет в кресле, качая головой, сидит красотка-внучка, лоб подперев рукой. Зевота одолела — и как тут не вздремнуть! И прядка золотая упала к ней на грудь. Я, вытянувши ноги, и сам не прочь поспать, и собственные строки мне лень перечитать.

Другое стихотворение, которое называется «Рецензия», в шутливой форме выражает его раздражение на чересчур старательных критиков:

Земля и море хороши в закатном освещенье, но жаль, разнообразья нет в манере исполненья. Возьмем хоть солнце — как оно себя же повторяет! С востока начинает путь, на западе кончает. Затем мы видим звезды. Здесь мы вправе возмутиться: зачем так ярко этот свет безжизненный струится? Забавен соловей. Похвал особых недостоин: он вовсе не обучен петь, просто так устроен. И слишком юн — едва пушок на подбородке видно. Поет он ночью, ибо днем петь без методы стыдно. И, наконец, луна. Она почти что без изъяна, но очертания зачем менять ей постоянно? Подправить нужно и прибой — слегка умерить, что ли… А в целом явственен талант, талант, но и не боле.

Это две жемчужины его юности. В путевые заметки «В Испании» (1863) вставлено стихотворение о Севилье, в котором элегантно сочетается испанский пейзаж и набросок Дании:

Конечно, ноябрь в разгаре, но я-то в Испании все ж. По-зимнему я укутан, и все-таки бьет меня дрожь. Севильи синее небо, блеск апельсинных аллей — увидеть все это важно, но чувства, по мне, важней. А чувствую я, что мерзну, и люди, плащи надев, на скамейках мраморных стынут среди апельсинных дерев. Мне вовсе не одиноко, хоть здесь я для всех чужой: здесь те же звезды светят, что в Дании ночной, те же звезды и холод, что в датской стороне… Ты колдуешь, Севилья, — и родина видится мне.

Особый дар был у Андерсена к сочинению коротких, афористических стихов. К числу наиболее удачных относится эпиграмма на Хольберга (из небольшого сборника «Виньетки к именам датских поэтов», изданного в 1832 году):

Острейшим жалом, о король певцов, ты охраняешь мед своих стихов. И там же о Весселе: Ты ел и пил, порой хандрил, ты износил сапог без счета, в конце о смерти ты просил, в награду вечность заработал.

Среди других его коротких стихов можно обнаружить эпиграмму о цветке гороха:

Частенько мечтательный нежный цветок кончает как чадолюбивый стручок.

Или афоризм, который он называет «Добрый совет»:

Когда упадешь ты на скользком пути посмейся с другими и дальше иди.

Когда одна новая датская трагедия была на премьере освистана, он написал:

Часу в девятом вечера, вчера Она ушла! На севере рожденная, она для севера была не создана. И ветер истерзал ее, свистя, Спи сладко, о дитя!

Он был известен своими остроумными импровизациями. Однажды он обедал у Мельхиоров на Розенвенет. За празднично накрытым столом произносилось много красивых речей, и наконец Андерсен провозгласил тост за хозяек дома следующими стихами:

В поэзии и прозе роз полным-полно. За розенвенские розы я пью это вино.

Непревзойденны, конечно, детские стихи. И сегодня большинству датчан, наверное, знаком еще с детства «Маленький Вигго». Менее известны два стихотворения, написанные им в старости, которые не уступают другим: «Исповедь ребенка» и «Высказывания некоего юноши о погоде». Последнее блещет радостью и весельем:

Чудная погодка, поклясться готов! Никак, нас считают за дураков. То оттепель: в лодке плыви через лужи, то стужа: конёчки прикручивай туже, то вьюга — хоть вендриков шлем надевай, чтоб ветер тебя не унес невзначай. А малых пичуг он и вправду унес. Трещит на застылых озерах мороз, и голая наледь покрыла дороги, пойдешь — поломаешь и руки, и ноги. То ливень, то нету совсем облаков. Никак, нас считают за дураков. Но им не удастся меня разозлить. Подмерзнет — успею коньки прикрутить. Подтает — пускай, не страшна мне грязища: Навряд ли зальется за голенища. Метель? — прошагаю по голому льду, а грохнусь — так встану и дальше пойду.

Гораздо реже удавалась Андерсену серьезная поэзия. Длинное повествовательное стихотворение «Это сделал Зомби» лишено юмора, и в нем, как покажется современному читателю, в значительной степени отсутствует языковая огранка; тем не менее оно до сих пор пользуется значительной популярностью из-за своей темы: это трогательная история о маленьком испанском негритенке, рабе Мурильо, который по ночам сторожит его мастерскую и занимается в это время улучшением работ его учеников — тем самым он выдает свой талант и сам становится учеником великого мастера.

Несколько любовных стихотворений (почти все вдохновленные влюбленностью в Риборг Войт) также известны до сих пор — что примечательно, потому что они удивительно банальны по содержанию, неясны по форме и во всяком случае не идут в сравнение с соответствующими стихами других датских поэтов. Вероятно, только благодаря музыке Эдварда Грига к стихотворениям «Темно-карих очей…» и «Ты думами моими овладела» их вообще не забыли.

Оговорка писателя по поводу собственной лирики не лишена оснований. Ему редко удавалось создать в стихах совершенное музыкальное целое. И все же нетрудно найти несколько стихотворений, которые до сих пор можно причислить к сокровищам датской поэзии. К их числу относится «Последняя песня поэта», написанная в 1845 году («Унеси меня прочь, о сильная смерть»). Менее известно, но столь же удачно стихотворение «Под покровом буков, где растет ясминник… там выкопайте мне могилу!» (из путевых заметок «По Швеции»), где настроение и форма тесно связаны, отчего стихотворение начинает жить. А в особо благословенные моменты он создавал и возвышенное. Стихотворение «Умирающее дитя», которое он написал девятнадцатилетним юношей в самые темные часы школьного учения и которое в немецком и французском переводе скоро обошло всю Европу, — это чудо лаконичной передачи настроения, захватывающее во всей своей простоте и по-современному лишенное сентиментальности, несмотря на грусть по поводу смерти ребенка; отчаяние матери не показано, оно только намечено вопросом ребенка, отчего она плачет. Столь же несентиментален и спокоен тон радости и почтительности в маленькой рождественской песне (вошедшей в сборник «Двенадцать месяцев года», 1832).