Страннику Я не была в Италии, прости, Младенчески слаба пред словом Рим. Солдатом будней я была простым. Воображая ненаписанную строчку По бисерному кошелечку. Я о Венеции могу судить. Мой челн Не знал простора океанских волн. С обрадованным рыданьем Я к мраморному изваянью Не припадала. Милостив мне будь. Полями сумрачными был мой путь. Я в мелкий дождь не шла живым Парижем, Где из кафе огонь хвастливый брызжет. Туманов лондонских старинное сукно Не раздвигала бледною рукой. Ты посетил норвежскую страну, Где пересажен лета цвет в зиму. Смеется синий лед в мальчишеских глазах, Привыкших обращать в забаву — страх. Под крышами случайно видя небо, Я никогда не попаду в Аддис-Абебу. Но тот, кто встретил своего героя, Ни морем не обижен, ни горою, Пусть он оставлен дружбой, одинок. Ему сопутствует невидимый цветок. А если он грустит о расстоянье, Смерть               Не исполнит ли его желанья? 1939 Глава повести Он снял с руки широкий перстень С цветною россыпью камней Торжественно, как с шеи крестик, Чтобы надеть на палец ей. Был стол в нездешнем ресторане На четырех персон накрыт. Два гостя — в черном. Стол на грани Туманной вечности стоит. Он дал кольцо соседу слева. Тот сжал и сузил ободок, Так перстень с тонких пальцев девы Скатиться и пропасть не мог. Заветное кольцо лежало В бокале с розовым вином, И он сказал: «Отпей сначала Глоток вина с моим кольцом». Но дева медлит. Пусть в бокале Мерцает обруч золотой, Ей надо присмотреться к дали, Побыть наедине с собой, Побыть еще одно мгновенье В лесной глуши девичьих снов, Она не хочет ни движенья, Ни взгляда, ни желанных слов. Ты медлила? Ты промолчала Перед неслыханным концом: Кольцо похитил из бокала Тот, справа, с мертвенным лицом. Тебе на стол браслет безвкусный Досадливой игрушкой лег, В нем камень, выкрашенный густо, Чтоб свет насквозь пройти не мог. Но ты сняла с руки беспечно Кольцо, что я ношу сейчас, Хрусталик в нем простосердечно Играет, как живой алмаз. Ты протянула. Взял он в руки. Вдруг — камешка в оправе нет. Незримый, хищный зуб разлуки Мгновенно выкрал блеск и свет. И то еще не все: а рядом С твоей тарелкой синь-сапфир, Удачно посланной наградой В кольцо годится вглубь и вширь. Высокий он и дева в белом, Разлуки, встречи их вошли В широкую волну напева О русской красоте земли. 1961 * * * Он ушел, отвратив лицо, И лицо его — молнийный блеск. Он ушел, отвратив лицо, Отвергая звучащую речь. Полупрозрачная мгла Вилась и клубилась вокруг, Полупрозрачная мгла Одевала, касаясь, его Нечеловеческий рост, Нечеловеческий шаг. Небо, горы, поля Слились, как вода, в одно. Своды и почва слились Неразличимо в одно. 1966

6. Горный дух. Вячеслав Иванов

Должно быть, шел 1918 год, бесхлебный, смещенный, перевернутый. Мы, четыре девицы, решили ехать за мукой по Курской жел[езной] дор[оге]. Мена вещей на еду была в те времена самой эффективной мерой в борьбе с голодом. Зима, холод, ранняя тьма, вокзал, толкотня, неразбериха, поезд «Максим Горький», который неизвестно когда придет, когда пойдет. Подговорили высокого солдата за деньги помочь нам взобраться в телячий вагон. Он шел по платформе большими, решительными шагами и казался нам героем. Мы бежали за ним. Он подвел нас к составу поезда, постоял, махнул рукой и скрылся. Наша мзда ему обошлась без труда.

Мы вернулись домой, обогащенные горьким опытом. Но мне стало плохо. «Красная морда», — говорила неприязненно старшая сестра, когда мы вечером собирались с книгами у единственной лампы. А я пылала в жару, еще не сознавая, что я тяжело больна. Обнаружился брюшной тиф. Спали в комнате с Катей, и ночью я ее будила. Помню тяжелые бредовые кошмары. Под стулом сидели два злорадных темнокожих мальчишки — не то негры, не то чертенята. Они пели. И я не знала, как от них избавиться.

Лечил знакомый фильский доктор, прозванный Генрих-птицелов. Косу мне сбрил тупой бритвой фабричный мастер Филипп Степанович.

Когда я поправилась, то оказалось, что на свете совершенно нечего делать. Сидела у окна.

Еще в чепце на бритой голове я пришла в Большой Афанасьевский переулок на Арбате к Вячеславу Иванову. Это была дерзость, но я искала жизни.

Вот примерно тот стихотворный багаж, который я рискнула ему показать.

Песенка воде Плененному тоской чужда вода и дети. Вода и дети никогда не лгут. Мне легче жить, как дождь раскинет сети, В домах наладит ласковый уют. Смеркается. Уж смотрят дети сонно. Водой горячей замутнен стакан. И шутит дед, внезапно умиленный, И кружит сердце сладостный туман. Дождь В сырой осенний день не требуют, а просят. Спешат ручьи, волнуясь, как ревнивые, А девушки бесцельно чешут косы, Милей красавиц в дождик некрасивые. Свет лампы радостен, как возвращение, Измученный, взяв книгу, улыбается. Под сильный дождь смягчаются движенья, И все прощается, легко Прощается.