Эта же идея ожидания народом (по крайней мере, литературной братией) богатыря-силача отражена в стихотворении «Поэту Сергею Есенину. 1» (1916–1917) Н. А. Клюева – правда, как не оправдавшая себя надежда: «Ждали хама, глупца непотребного, // В спинжаке, с кулаками в арбуз, – // Даль повыслала отрока вербного…» [900]

Поразительно, но и творческая интеллигенция (а не только крестьяне), поддавшись поэтическим гиперболам есенинских стихов и народным чаяниям о приходе богатыря к власти, стала ожидать могучего героя-великана. О типичной мотивации надежды на спасительное появление нового «культурного героя» сообщил А. Б. Мариенгоф в «Романе без вранья» (1927): «У Есенина тогда “лаяли облака”, “ревела златозубая высь”, богородица ходила с хворостиной, “скликая в рай телят”, и, как со своей рязанской коровой, он обращался с богом, предлагая ему “отелиться”. <…> И в моем мозгу непременно возникал образ мужика лет под тридцать пять, роста в сажень, с бородой, как поднос из красной меди». [901]

Образ Есенина-богатыря не являлся уникальным для начала ХХ века. Георгий Чулков в статье «Правда Максима Горького» (из статейной подборки 1905–1911 гг.) рассуждал о другом писателе по той же мировоззренчески-мыслительной схеме, позаимствованной из фольклорной модели (ср. былинный Святогор с «говорящим» именем; гиперболически-многолетнее детство «сидня» Ильи Муромца): «Для нас – это легендарный образ. Где-то на Капри сидит этот богатырь -изгнанник и слепо верит, что вот-вот, не сегодня, так завтра, вспыхнет великолепный всемирный бунт, и народная масса перестроит на новый лад этот неправый, наглый и жадный мир. <…> Он смотрит с этой скалы на мир, как на поле битвы; ему мерещится близкая победа героев, созданных его безумными мечтами». [902]

Для первобытной мифологии образ великана обязателен, но и на протяжении тысячелетий этот типаж не исчез и оставался социально значимым и востребованным. Образ великана зафиксирован в Библии и обладает двумя характерными признаками – великим ростом и чрезвычайным долголетием, но отнесен этот тип человеческий к глубинному, изначальному прошлому. Вот его описание: « В то время были на земле исполины , особенно же с того времени, как сыны Божии стали входить к дочерям человеческим, и они стали рождать им. Это сильные, издревле славные люди » (Быт. 6: 4); «Всех же дней жизни Адамовой было девятьсот тридцать лет ; и он умер» (Быт. 5: 5). Согласно Книге Бытия, Бог разгневался на людей из-за их переориентации с Божественного Духа на красоту «дочерей человеческих» и сократил им жизнь до 120 лет (см.: Быт. 6: 3).

Безусловно, Есенин и односельчане его поколения, изучавшие Библейскую историю в церковно-приходской школе, прекрасно знали христианскую трактовку образа великана. Кроме того, в фольклоре с. Константиново в ХХ веке сохранились свои гиганты – например, в быличке о появлении голого замерзшего великана-лешего у овина в момент его растапливания: «… парень выглянул – идет великан. Лес высокий, а он еще выше. Но с виду как человек, только уж больно здоров. Идет, орет, от рева его лес стоном стонет». [903]

В своем творчестве Есенин использовал в метафорическом плане знаменитые знаки первотворения Вселенной, очевидно, навеянные образом Атланта – древнегреческого титана, поддерживавшего небесный свод на крайнем западе Земли. [904] Сравните у Есенина: «…и броненосцы громадными рычагами, как руками великанов, подымают их и сажают на свои железные плечи» (V, 273 – «Железный Миргород», 1923, редакция); и «И горит на плечах // Необъемлемый шар!..» (II, 38 – «Отчарь», 1917; подробнее см. в главе 11).

Идея побратимства

Идея побратимства как специфически мужского института входила в жизнь Есенина неоднократно. Сначала это было товарищество с Гришей Панфиловым, оборванное смертью юноши. В письме к Г. А. Панфилову в августе 1912 г. Есенин рассуждал о сущности дружеских отношений, предполагающих полную доверительность между мужчинами – вплоть до общности денег, поверки сердечных тайн и благословения: «Между нами не должно быть никаких счетов. В таком случае мы будем Друзья . Желаешь если, я познакомлю вас письмами с М. Бальзамовой… <…> Любящий тебя Друг . Есенин. (Благослови меня, мой друг, на благородный труд. <…>)» (VI, 15). К Г. А. Панфилову же Есенин обращался в письме 1913 г. по-братски, заглавной буквой выделяя обращение: «Условия, Брат , условия помешали» (VI, 35).

В юношеском понимании содружество можно усилить клятвой: «Мы поклялись, что будем двое // И не расстанемся нигде» (I, 97 – «Весна на радость не похожа…», 1916). В беловом автографе имелось зачеркнутое посвящение «Л. Каннегисеру» (I, 322), а в самом тексте есть реалии («родительская изба» в роще с «огненной резьбой» наличников и др.), напоминающие о дружбе Есенина с жителем с. Спас-Клепики Рязанской губ. и учеником второклассной учительской школы Гришей Панфиловым, безвременно скончавшимся к этому времени.

Затем возникла дружба с Н. А. Клюевым, в конечном итоге отвергнутая Есениным; далее житье «коммуной» с А. Б. Мариенгофом, нарушенное его женитьбой. Н. А. Клюев в «Плаче о Сергее Есенине» (1926) сожалел об отказе поэта от побратимства – пожизненной клятве верности: «Да обронил ты хазарскую гривну – побратимово слово , // Целовать лишь ковригу, солнце да цвет голубый. // С тобою бы лечь во честной гроб, // Во желты пески, да не с веревкой на шее!..». [905]

Идея поэтического товарищества и цехового братства звучит в строках: «Товарищи по чувствам, // По перу» и «Я – северный ваш друг // И брат ! // Поэты – все единой крови » (II, 111, ср. 112 – «Поэтам Грузии», 1924). Упоминание «единой крови» отсылает к ритуальному элементу обряда побратимства, когда будущие братья пускали себе кровь, соединяли ранки в знак кровного единения и клялись на крови. Единокровное родство перерастает в уподобление нового собрата большинству сородичей – возникает «местный колорит» инварианта института побратимства (в данном случае – ориентальный): «Поэты – все единой крови. // И сам я тоже азиат // В поступках, в помыслах // И слове» и «Свидетельствует // Вещий знак: // Поэт поэту // Есть кунак » (II, 111, 112 – «Поэтам Грузии», 1924). Симон Чиковани вспоминал, как в ответ на представление «“молодые грузинские поэты” Есенин воскликнул: “Они же мои братья!”». [906]

С идеей побратимства неявно или осознанно связаны многочисленные письменные и печатные обращения к мужчинам-друзьям (реже – к личностям, которых Есенин почитал бы за честь иметь друзьями). Эти обращения конкретны в том смысле, что указаны мужские инициалы, имена и фамилии; тексты исполнены в виде произведений разнообразных жанров или даже составных частей художественных сочинений:

– личных писем (например, к друзьям юности Грише Панфилову, Николаю Сардановскому и др.);

– инскриптов (их множество);

– единственного акростиха («Акростих» Рюрику Ивневу, 1919);

– посвящений («Р. В. Иванову» на «Осени», 1914; «А. М. Ремизову» на «Лисице», 1915; «Рюрику Ивневу» на «Я одену тебя побирушкой…», 1915; «А. Белому» на «Пришествии», 1917; «Разумнику Иванову» на «Преображении», 1917; «Вл. Чернявскому» на «Сельском часослове», 1918; «Л. Н. Старку» на «Небесном барабанщике», 1918; «Клюеву» на стихотворении «Теперь любовь моя не та…», 1918; «А. Мариенгофу» на «Сорокоусте», 1920, «Мариенгофу» на «Я последний поэт деревни…», 1920, и «Анатолию Мариенгофу» на «Пугачеве», 1921; «А. Сахарову» на «Руси советской», 1924; «Посвящается П. Чагину» на «Стансах», 1924; «А. Воронскому» на «Анне Снегиной», 1925);

– адресных заголовков («И. Д. Рудинскому», 1911, и неоконченное «И. Д. Рудинскому по поводу посещения им нашей школы 17-го ноября 1911 г.»; «На память Мише Мурашеву», 1916; «Прощание с Мариенгофом», 1922; «Пушкину», 1924; «Льву Повицкому», 1924);

– именных стихов, в том числе условно называемых «стихами на случай» и/или представляющих разновидность «альбомных стихов», включающих мужские имена в первую строку («Дорогой дружище Миша…», 1916; «Милый Вова…», 1925);