...

Но вот и до нашего отца дошла очередь идти в солдаты. Он приехал из Москвы домой на призыв. Простившись с нами, отец уехал в Рязань на медицинскую комиссию. В Рязани отец наш случайно оказался вместе с отцом Гриши Панфилова, который тоже был призван в армию. <…> Встреча нашего отца с отцом Гриши Панфилова совпала с решающим моментом в жизни Сергея: ему было предложено написать стихи в честь Николая II. Это было в конце 1916 года. Канун революции. Сергей не мог писать стихи в честь царя и мучительно искал предлог для отказа. И в этот момент он получил от отца письмо, в котором тот сообщал о встрече с отцом Гриши Панфилова. С Гришей у Сергея были связаны все его свободолюбивые, революционные мечты, и это напоминание о Грише явилось «перстом указующим» в принятом Сергеем решении. [820]

Так переплелись фронтовые судьбы близких людей в жизни Есенина.

Ведение войны как жизненная позиция мужчины

Как самостоятельный и непокорный мужчина, лидер по натуре, Есенин занял оппозицию по отношению к законодательной власти, находился в состоянии боевого противоборства и даже прямого военного соперничества. В «Автобиографии» (1923) он сообщал о занимании им крайней позиции, подкрепленной типично воинским аргументом бывшего солдата действительной армейской службы: «При расколе партии пошел с левой группой и в октябре был в их боевой дружине » (VII (1), 13). Но и далее при оценке совершенно не военного рода деятельности Есенин прибегал к военизированной терминологии, что подкреплялось привычной практикой 1920-х годов: поэт говорил «нам пришлось долго воевать » (VII (1), 13) при выведении на передовые позиции имажинизма как литературной школы, противопоставленной «Левому фронту искусств». Литературная война велась согласно боевой тактике – с захватом территорий противника: «Во время нашей войны мы переименовывали улицы в свои имена…» (VII (1), 13). Деятелей постреволюционной литературы Есенин оценивал в статье «Россияне» (1923) как «революционных фельдфебелей »: «Выработав себе точку зрения общего фронта , где всякий туман может казаться для близоруких глаз за опасное войско , эти типы развили и укрепили в литературе пришибеевские нравы» (V, 240). Во «Вступлении» (к сборнику «Стихи скандалиста», 1923) Есенин характеризовал образы и представления, выраженные словесно, при помощи военного лексикона: «Я их полководец . Я веду их. Мне очень нравятся слова корявые. Я ставлю их в строй как новобранцев . Сегодня они неуклюжи, а завтра будут в речевом строю такими же, как и вся армия » (V, 221). Даже метафора индустриализации Советской страны построена на основе воинства: «Стремясь догнать стальную рать » (II, 104 – «Русь уходящая», 1924).

Идея ведения войны закладывается в мужском характере с детства. Есенин описывает активное, наступательное восприятие мира у ребенка, вероятно, играющего в игры завоевательного типа: «А я кашеваром буду, – тянул однотонно Федька, – Ермаком сделаюсь и Сибирь завоюю » (V, 55 – «Яр», 1916). Подросток в «Сказке о пастушонке Пете, его комиссарстве и коровьем царстве» (1925) пасет коров подобно ведению боевых действий с шашками наголо: «Любо хворостиной // Управлять скотиной» (II, 167) – и наивно мечтает быть комиссаром.

В переносном смысле слово «война» как борьба, состязание, соревнование (с оттенком насильственности) фигурирует в повести «Яр» (1916) – в сцене спора крестьян с помещиком из-за общинной земли: «Ох, – говорил Карев, – теперь война пойдет не на шутку. Да и нельзя никак. Им, инженерам-то, что! Подкупил их помещик, отмерили ему этой астролябией без лощин, значит, и режь. Ведь они хитрые бестии. <…> – Говоришь – война будет, значит, не миновать…» (V, 67).

Возникновение и расцвет «московского имажинизма» (по его образцу чуть позже был создан питерский, в котором Есенин не принимал участия) пришелся на суровые годы Гражданской войны. Вероятно, поэтому литературная тактика имажинизма носила ярко выраженный боевой, наступательный характер. Вместе с друзьями-имажинистами Есенин выработал для литературных нужд соответствующий военной поре воинственный язык – большей частью пародирующий современные воинские канцеляризмы, изредка (как дань поэтической моде) – воспроизводящий архаические клише-историзмы. Афиши имажинистов пестрели воинскими и военизированными терминами: «Доклад о турнирах поэтов» (7 декабря 1920 г., Москва – VII (2), 554); « бомбы критики» (3 апреля 1919 г. в Политехническом музее в Москве – VII (2), 544); « Всеобщая мобилизация Поэтов, Живописцев, Актеров, Композиторов, Режиссеров и Друзей Действующего Искусства <…> Парад сил … <…> Причина мобилизации: война , объявленная действующему искусству» (ср.: «действующая армия»; 12 июня 1921 г., Москва – VII (2), 555).

М. Д. Ройзман в неопубликованном варианте воспоминаний (январь 1926 г.) привел придуманное Есениным с друзьями наименование литературной школы, обозначенной с помощью военизированного термина : «После того, как Сергей [Есенин] уехал за границу, последнее течение <с Мариенгофом>, став значительней и глубже, чем было в период “ военного имажинизма ”, прочно обосновалось в своих новых формах на страницах журналов и альманахов группы». [821]

Мужчина – покоритель пространства и нарушитель границ

Мужчинам свойственно перенесение точки отсчета изначального собственного локуса, преодоление замкнутого и ограниченного пространства, покидание известных границ, выход за пределы обследованной территории, расширение горизонта. В «Ключах Марии» (1918) Есенин рассматривал на примере сопоставления персонажа Андрея Белого с любой человеческой фигурой вообще «ответ значению тяготения человека к пространству» и мифологическое подразделение всего на «пространство солнца» и противоположное ему пространство луны (V, 209). Стремление к покорению пространства у истинных мужчин выражается в желании путешествовать, особенно по всему Земному шару и каким-нибудь экстравагантным и рискованным способом (на новом и еще непривычном виде транспорта, для Есенина – на аэроплане). Как написал В. П. Катаев в «Алмазном моем венце», Есенин с Дункан «улетели за границу из Москвы на дюралевом “юнкерсе” немецкой фирмы “Люфтганза”». [822]

Для Есенина исследование пространства за пределами «малой родины» началось в детстве с паломнического посещения с верующей бабушкой Николо-Радуницкого Разовецкого монастыря в соседнем Зарайском у., продолжилось в юношеских планах навестить дядю в Риге и достигло вершины в многочисленных путешествиях по Азии, Европе и Северной Америке, в том числе в повторных и почти совпадающих маршрутах.

« Топонимический мотив » путешествий по Земному шару, выстраивание сюжетной линии собственной жизни как вечного странствия с указанием множества географических названий как отчета о лично покоренных им землях и водной глади звучат в жанрах личной документалистики поэта. В «Автобиографии» (1924) Есенин делился воспоминаниями о паломничестве в монастырь соседнего уезда: «Бабушка идет в Радовецкий монастырь, который от нас верстах в 40. Я, ухватившись за ее палку, еле волочу от усталости ноги…» (VII (1), 14). В автобиографии «Сергей Есенин» (Берлин, 1922) поэт сообщал: «Россию я исколесил вдоль и поперек, от Северного Ледовитого океана до Черного и Каспийского моря, от Запада до Китая, Персии и Индии» (VII (1), 10). В «Автобиографии» (1923) Есенин подчеркивал: «19 лет попал в Петербург проездом в Ревель к дяде. <…> 19–20 – 21 <годы> ездил по России: Мурман, Соловки, Архангельск, Туркестан, Киргизские степи, Кавказ, Персия, Украина и Крым. // В 22 году вылетел на аэроплане в Кенигсберг. Объездил всю Европу и Северную Америку» (VII (1), 12–13). В «Автобиографии» (1924) писал о периоде 1918–1921 гг.: «За эти годы я был в Туркестане, на Кавказе, в Персии, в Крыму, в Бессарабии, в Оренбургских степях, на Мурманском побережье, в Архангельске и Соловках. // 1921 г. я женился на А. Дункан и уехал в Америку, предварительно исколесив всю Европу, кроме Испании» (VII (1), 16). Заметим попутно, что в действительности бракосочетание Есенина с Дункан произошло 2 мая 1922 г. (см.: VII (1), 409; VII (3), 235), перед заграничным турне.