В очерке «Сергей Есенин» (1926), в связи с гибелью поэта почти целиком посвященном «Черному человеку», Н. Н. Асеев рассуждал: «Так ли прост этот образ сравниваемой с птицей головы? “На шее ноги”. Прозаически следовало бы “на ноге шеи”. “Машет ушами”. Скажут: болезненная фантазия… В том-то и дело, что раз человек заговорил о своей болезни – нужно дать о ней представление, нужно заставить ее почувствовать, эту болезнь. И сложность ее, соответствующую этому сложному облику, который никак не влезает в определение “всем понятной” мигрени». [1598]
Безусловно, Есенин стремился создать совершенно особую зрительную картинку, вроде бы ни на что не похожую и не имеющую аналогов в мировой культуре. Но это лишь на первый взгляд. В русском фольклоре, в частности – в частушечной разновидности с народной дефиницией «страданье», имеется интересная и ни с чем не сообразная картинка: «Как по речке по Криуше // Плывёт хрен – большие уши!». [1599] И хотя текст обнаружен нами в «заветной тетрадке» жительницы подмосковного городка Талдом в 2000 г., в нем заметен любимый Есениным рязанский топоним Криуша (употребленный поэтом в поэме «Анна Снегина»), а жанровая разновидность «страдания» типична для рязанского и вообще среднерусского фольклора и необычна для северной части Московской обл. Вспомните приведенную выше тематически близкую частушку с. Константиново со словами: «Петухи рано встают, // Про хреновину поют». [1600]
Известно, что Есенин бывал в Талдоме, в трех километрах от которого расположена д. Дубровки – родина его друга С. А. Клычкова, у которого поэт неоднократно гостил. Естественно, мы не вправе делать чересчур смелое и бездоказательное предположение: а не Есенин ли распевал это «страдание» и не от него ли в далеком начале ХХ века талдомчане заимствовали и сохранили до сих пор этот фривольный, но полюбившийся им текст? Можно с большей или меньшей долей вероятности утверждать лишь одно: это «страдание» занесено в Талдом выходцами с Рязанщины, некоторые из которых встретились нам в ходе фольклорной экспедиции в августе 2000 г. в Талдомском районе.
В черновом автографе «Ключей Марии» (ИМЛИ) Есенин привел суждение о тривиальности человеческого, пусть даже творческого мышления, особенно по части конструирования: «Еще Гораций Флакк говорил о том, что “к человеческой голове приделать рыбье туловище, а вместо рук прикрепить хвостами двух змей возможно всякому”» (V, 294). И хотя обрисованная фигура сирены, водяницы, речной русалки далеко отстоит от есенинского головоногого и машущего ушами образа, тем не менее внимание Есенина к высказыванию Горация явно указывает на направление его мысли.
В основном тексте и частично в черновике к «Ключам Марии» при рассмотрении генезиса и структуры буквы запечатлен уже более близкий образ головы на шее ноги – почти предшественник: «…нам является лик человека, завершаемый с обоих концов ногами . <…> Голова у него уж не верхняя точка, а точка центра, откуда ноги идут , как некое излучение» (V, 209, 306).
Эта же идея в типологически близком виде высказана Есениным в статье «Ключи Марии» (1918): «Бессилие футуризма выразилось главным образом в том, что, повернув сосну кореньями вверх и посадив на сук ей ворону , он не сумел дать жизнь этой сосне без подставок» (V, 208). Эта мысль оказалась настолько значимой для Есенина, что она же повторена (но за вычетом образа птицы) в рецензии с условным названием «О сборниках произведений пролетарских писателей» (1918): «Такая шаткость строк похожа на сосну с корнями вверх …» (V, 237).
Современный исследователь В. А. Коршунков на основе тщательного изучения многочисленных подборок печатных текстов и полевых записей разных регионов России сделал вывод: «Детская потешка о сороке-белобо-ке часто заканчивается словами: “Шу-у, полетели, на головушку сели!”. Такая концовка отмечена также в финале другой известной потешки “Ладушки”, а изредка она встречается и в других сюжетах». [1601] Известно, что Есенин прекрасно знал потешку о сороке: сохранилась фотография, выполненная в Москве в 1925 г. в фотоателье Сахарова и Орлова, на которой изображена группа лиц, среди которых «Сахаров обнимает Катю, а мы <А. А. Есенина> с Сергеем играем в “сороку”» (VII (3), 262). [1602] Правда, в знакомом Есенину с детства со слов матери варианте потешки про сороку нет концовки про головушку (см. главу 3). Однако остается вероятность того, что иной текст «Сороки» мог быть также известен поэту и именно он в сопровождении характерной жестикуляции содействовал созданию Есениным строк «Голова моя машет ушами, // Как крыльями птица».
Исследователь С. Н. Кирьянов невольно проявил особое внимание к петуху при анализе «Черного человека», ибо увидел в композиции поэмы четы-рехчастность, отвечающую раннехристианскому представлению о делении ночи на четыре стражи: третья стража заканчивалась в три часа утра, согласно Евангелию от Марка (Мк. 13: 35) носила название «пение петуха» и соотносится со 144–151 строками произведения Есенина. [1603]
Главная тема Есенина – становление новой Родины – вырастает в философскую образность широчайшего охвата и сложного понятийного обобщения, в которой уже не проглядывает никакой остаток предметности. Это представлено поэтом в заглавном стихе и дальнейших строках стихотворения 1917 г.: «О Русь, взмахни крылами …» и «Уж повела крылами // Ее немая крепь!» (I, 109, 111). Данное метафорическое содержание всецело основано на атрибутивном признаке, восходящем к птичьей символике: взмахнуть и повести крыльями, расправить их для грядущего полета.
Петух на «рушниках»
Рассуждая в «Ключах Марии» (1918) о народном орнаменте на крестьянских полотенцах, Есенин говорил об образах деревьев, которые создают растительный узор, важный в мировоззренческом аспекте. Между тем изучение вышивок полотенец южных районов Рязанской обл. (Милославского, Скопинского, Ряжского и Сараевского), проведенное в этнографо-искусство-ведческом плане, свидетельствует о том, что одним из преобладающих художественных образов оказывается петух. Фигура петуха, оставаясь декоративной, наиболее приближается к реалистическому изображению, а определяется по характерному силуэту с выдающимся гребнем. Петух выступает как в соединении с птицами, так и в контаминации (как бы «вырастая» из них). Можно предположить, что петух генетически связан с образом птицы вообще, происходя из условного орнитоморфного орнамента. Вероятно, в прообразе находится представление о душе-птице.
Наблюдается 5 типов петушиных и петушино-птичьих орнаментов: 1) трехчастная композиция, на трех ярусах которой изображены разного вида петухи или птицы, что можно интерпретировать как три уровня бытования души – на земле, в небе и в небесном раю; 2) ряд петухов, перемежающихся растениями, преимущественно деревьями; 3) зеркально расположенные петухи, как бы парящие вокруг основной многозначной фигуры храма или вазы, или человека с поднятыми руками; 4) пара смотрящих друг на друга петухов; 5) одиночный петух условно-реалистического вида, зачастую многоцветный. Обычно фигуры петухов подчинены общему красно-черному цветовому строю полотенец. Если цвет зеленый или синий, то полотенце является траурным или постовым (вывешиваемым в пост). Юг Рязанщины наиболее богат старинными полотенцами, но приведенные данные можно экстраполировать и на «малую родину» Есенина.
Глава 11. Обращение к античности в творчестве Есенина
«Ведь не Еллинские боги горшки обжигают…»
Проблема аллюзий античности в творчестве Есенина – выходца из крестьянского рода и изначально сельского жителя, а потом «крестьянствующего поэта» – удивительна в том плане, что отголоски античной тематики действительно встречаются в сочинениях писателя. Причем они мелькают не как случайные тени и отдаленные силуэты, но придают ощутимый «классический колорит» всему многообразию излюбленных им литературных жанров.