Персида улыбнулась.

— Ты так говоришь, и тебе кажется, что это благородно. А по правде сказать, разве тебе не стыдно, когда ты думаешь, что дела в корчме идут и без тебя хорошо и даже лучше, когда без тебя?

— Господь бог не создал меня корчмарем, — отвечал Нацл.

— А я вижу, что создал, ведь ты и есть корчмарь, — возразила Персида. — Нет, Нацл, я не буду избавляться от тебя, просто тебя нужно приструнить. Человек ты трудолюбивый, способный ко всякому делу, добропорядочный, а виновата во всем только я, потому что все взвалила на свои плечи, а тебя предоставила самому себе. Но так это продолжаться не может. Подумай о том, что мы не одни с тобой хозяева нашего имущества: завтра-послезавтра господь бог дарует нам ребенка.

— Избави бог нас от этого, и так я достаточно несчастен в этом мире, — мрачно произнес Нацл.

Персида вздрогнула и испуганно взглянула на него. Потом она тихо опустилась на стул рядом с ним. Вся кровь у нее закипела, взгляд помутился, она чуть не упала в обморок.

Хотя Персида и понимала, что Нацл кем-то настроен, она все-таки не ожидала таких жестоких слов. Удар для нее был слишком разительный, тем более, что она его не ожидала.

— Я знаю, что ты говоришь не от чистого сердца, — проговорила Персида, немного оправившись. — Но мне больно, что подобные слова могут исходить из твоих уст.

Нацл сожалел о сказанном, но ему не хватало мужества, чтобы признаться в этом: он был виноват и чувствовал это, но именно это чувство и заставляло его быть упрямым.

— Нет, от чистого сердца, — строптиво возразил он.

— Лжешь! — закричала Персида, вскакивая на ноги. — Ты так же хорошо знаешь, как и я, что в тот день, когда у нас появится ребенок, нам не нужно будет скрывать от людей то, что мы законные супруги, и наша семейная жизнь станет еще счастливей.

— Будто бы! — фыркнул Нацл. — С тобой счастливой жизни быть не может. Да меня куры засмеют, если я скажу, что женат на тебе. Послушать только — венчание ночью, тайком, чтобы никто не видел! Поповский обман, чтобы оболванить меня, а тебя посадить мне на шею!

У Персиды перехватило дыхание. Казалось, что ей снится дурной сон. Она никак не могла поверить, что слова, которые она слышит, действительно кто-то говорит. Кровь прилила к ее голове.

Кодряну, обвенчавший их после того, как она столь жестоко поступила с ним, казался ей святым.

— А ты не боишься, что бог накажет тебя за эти слова, ведь ты говоришь против человека, которому обязан самым большим благодеянием в жизни! Что бы ты делал, если бы он не помог нам, не сделал так, чтобы я могла уехать с тобой.

— Поехала бы и так, без его заклинаний! Ты прекрасно знала, что тебе нужно, зачем ты привязываешь меня к себе. Кто знает, что было раньше между вами!

Персида не могла сдержать себя. Все существо ее возмутилось. Удар был нанесен по самым святым чувствам. Ей хотелось наброситься на Нацла, плюнуть ему в лицо, выдрать ему волосы на голове, вырвать глаза. Не отдавая себе отчета, что она делает, Персида шагнула к нему, отвесила пощечину и застыла перед ним, неподвижная и стройная.

Нацл растерянно встал.

Он уже не помнил, чтобы кто-нибудь бил его по щекам, а теперь вот ударила по щеке женщина. Нацл не знал, что же делать: ударить ее он был не в силах и простить ей пощечину он тоже не мог.

— Ты совсем рехнулась? А не боишься, что я сверну тебе шею, как цыпленку?!

— На такие слова только так и следует отвечать. Мне бог не простит, если я тебя испугаюсь. Ты можешь меня убить, но не унизить.

Нацл оттолкнул Персиду, желая отдалить ее от себя.

Она снова подошла к нему и еще раз ударила по щеке.

В слепой ярости Нацл запустил левую руку в ее пышные волосы и принялся колотить кулаком по чему попало: по спине, по плечам, по лицу, как бьет человек, который совсем не соображает, что делает. Персида тоже пыталась ударить его или укусить, причем не издавая ни единого звука.

Немного образумившись, Нацл испугался: не изобьет ли он ее до полусмерти, а потому оттолкнул Персиду и выбежал из комнаты, заперев за собою дверь.

Возбужденная Персида, с пылающим лицом и растрепанными волосами, растерявшись на мгновение, бросилась вслед за Нацлом. Она хотела выпрыгнуть в раскрытое окно и взломать дверь, но только догнать его, чтобы показать, что она ни капельки его не боится.

Персида стала трясти дверь, подняв шум на весь дом.

— Приди в себя и не позорь нас перед слугами, — раздался из-за двери голос Нацла.

Персида отпрянула от двери, потом она успокоилась и стала приводить в порядок волосы и платье.

Только теперь до нее дошло, что же произошло на деле, и неведомая до сих пор горечь заполонила ей душу.

Бывает, что стоим мы на жизненном пути, охваченные сомнением, и никак не можем понять: то, что мы сами творим или переживаем, что это — происходит ли это въяве или это бесплодный сон, в котором и живого-то существа нету, а лишь одно воображение нашей души?

Вот так теперь стояла и Персида.

Ей казалось, что она видит ужасный сон и никак не может проснуться.

Мысленно она видела мать Аеджидию и, заглядывая ей в суровое лицо, ощущала, какой она была некогда, и не могла понять сама себя.

То, что Нацл избил ее, это ей казалось вполне естественным, но то, что она сама оказалась в состоянии дать ему пощечину, что она последовала за человеком, который обнажил все ее инстинкты, это в ее голове не укладывалось.

«О, господи, до чего я докатилась», — вздыхала она, закрывая лицо руками.

Нет, нет, совершенно непростительно жить такою жизнью, когда приходится самой унижать себя.

Прошел уже месяц, как она вернулась в Липову, но за это время она еще не видела ни родной матери, ни матери Аеджидии, ни кого-либо из своих старых подруг. Но не из-за того, что ей было бы неприятно смотреть им в глаза, а просто потому, что ей не хотелось их видеть. В ее сердце угасло всякое чувство любви или признательности: она жила только с Нацлом, ради Нацла, совсем потеряв себя в заботах о нем. Ее словно околдовали, и она во всем этом мире не видела ничего, кроме корчмы, пивного зала, грубых слуг, пьяных людей, а посреди всего этого мужа, играющего в карты с друзьями.

Теперь же она недоумевала: как все это могло с ним случиться?

Персида пыталась найти в своей душе те чувства, которые толкнули ее в объятия Нацла, и не могла припомнить те слова, которые заставили ее связать свою жизнь с ним.

«Зачем? Зачем все это? — спрашивала она себя. — Чего мне было нужно? Чего я искала? К чему стремилась?»

Ключ в замке повернулся раз, потом второй.

Персида вздрогнула, словно пробудившись от сна, и застыла посреди спальни, готовая оказать сопротивление своему мужу.

Однако время шло, а дверь не открывалась.

По-видимому, Нацл отпер дверь только для того, чтобы Персида могла выйти, когда ей захочется.

Знак примирения, сожаления, покаяния!

«О, господи, в конце концов он совершенно прав».

Она принудила его к неповиновению родителям, разлучила с матерью, сломала ему всю жизнь и теперь хотела отторгнуть от друзей.

Какую жизнь создала она ему? Что дала взамен того, что отняла у него?

Только сейчас глаза Персиды наполнились слезами.

«Нет! — подумала глубоко тронутая Персида. — Без благословения родителей невозможно семейное счастье».

Нацл был прав: обманом, шарлатанством было их венчание. Кодряну не со зла совершил этот злосчастный обряд, вовсе нет, а лишь потому, что, как человек слабохарактерный, он не мог отказать Персиде, которая этого желала.

«Венчание совершается не ради бога, который и так все знает, а ради людей и перед людьми, — думала Персида, презирая сама себя, — и вовсе не женой я ему была, а женщиной, которая отдалась ему, закрыв глаза».

Персиду стала бить лихорадка. Она закрыла лицо руками, но перед ее мысленным взором стояла Регина.

Персида уже не чувствовала себя одинокой, она уже была в ответе за только зарождавшуюся жизнь.