Персида остановилась и замерла, словно вросла в землю. Она как будто попала в клетку ко льву, но она ощущала не страх, а какой-то безумный порыв.

Она схватила Нацла за руку и потянула вправо за виноградные лозы. Когда же Марта с писарем прошли мимо них, Персида выпрямилась перед ним, уперев руки в бока.

— Вот я, — тихо сказала она. — Видишь, я не боюсь тебя. Можешь убедиться, что я никого не боюсь. Можешь взять и унести меня, можешь сделать со мной, что хочешь. Ну, бери меня на руки!

Нацл стоял перед ней, понурившись как бык.

— Неправда, что ты владеешь собой, — продолжала спокойно Персида. — Ты знаешь, что я этого не допущу, и не решаешься приблизиться. Знай, что я возненавижу тебя, если ты надругаешься надо мной, что я буду проклинать тебя всю жизнь и господь накажет тебя, если ты возьмешь меня силой. Но также знай, что я всегда буду думать о тебе с признательностью и жалостью, если ты поймешь, что это господь бог не пожелал, чтобы мы принадлежали друг другу, и оставишь меня в покое.

— Что же я делаю, барышня? — проговорил Нацл, растроганный и униженный.

— Ты ведешь себя так, что встречаться с тобой на людях мы больше не будем. Я не хочу бояться за тебя, не хочу, чтобы из-за тебя люди судачили обо мне. У меня есть мать, и я не хочу омрачать оставшиеся ей годы жизни.

Нацл молчал, а Персида вновь схватила его за руку и увлекла за собой по меже, чтобы опять оказаться впереди Марты.

— Эх, барышня, барышня! — тяжело вздохнул Нацл, когда они выбрались на дорогу. — Ведь мне ничего не стоит умереть, только я очень опасаюсь, что то, о чем ты говоришь, сбыться не может.

— Попрощайся со всеми и иди своей дорогой! — ответила Персида, когда они стали приближаться к девушкам и Брэдяну.

И все-таки на сердце у Персиды было тяжело. Когда Нацл удалился, она почувствовала себя несчастной. Ее снедало сомнение: а не умнее ли Нацл, чем она.

«Одна-единственная жизнь у человека, — размышляла про себя Персида, — и невыразимая боль охватывает тебя, когда понимаешь, что она проходит, а ты только терзаешь сам себя. Ах, бедная моя душа!»

Глава XI

ДРУГОЙ МИР

Луна, вошедшая во вторую четверть, поднялась до заросшей лесом вершины холма и поблескивала то там, то здесь сквозь густые деревья. В долине же с правой стороны она светила уже давно, а вскоре и в селе у подножья холма встревоженные луной залаяли собаки. Ночь все больше и больше наполнялась лунным светом.

Именно в это время и раскрывалась вся красота осеннего вечера.

Марта поглядывала вдоль дороги, которая поднималась на холм: уже давно она не видела Персиду. Далеко впереди шевелилось, постепенно взбираясь на холм, черное пятно, это, конечно, был Брэдяну с девушками.

— Посмотри, как красиво! — воскликнула Марта, но в голосе ее чувствовалась тревога. — Наверное, Персида с немцем пошли другой дорогой.

Марта ускорила шаг, чтобы нагнать Брэдяну, и вскоре впереди вновь замаячила высокая фигура Персиды.

— Я так и думал, — пояснил писарь. — Они сначала догнали девушек, а потом опять отстали.

То же самое подумал и Брэдяну, когда Нацл с Персидой догнали их.

С левой стороны над холмом с шипением и треском поднялись одна за другой три ракеты.

— Что там такое? — крикнула Марта.

Брэдяну остановился и повернулся в ее сторону.

— Это на винограднике у Корбу, — ответил он. — Пойдемте и мы туда.

Марта и ее дочери знали Андре Корбу, дворянина из Кэрпениша, который, по правде сказать, ничего из себя не представлял, но ездил в коляске, запряженной четверкой лошадей, а во время революции[7] сидел в тюрьме, но знакомы с ним не были.

— Ничего, — настаивал Брэдяну. — Я с ним знаком и смею вас уверить, что он будет весьма рад, если мы завернем к нему.

Марту соблазнила возможность познакомиться с семейством Корбу.

Персида, которая видела эти ракеты словно во сне, пристально смотрела туда, откуда они взлетели. Там, на холме, был виден свет и, как казалось ей, должно было быть много народа, шума и безудержного веселья.

— Вроде поздновато! — выразила она сомнение.

— Будто! Откуда же поздно? — возразил писарь, вынимая часы. — Еще нет и десяти, луна только что взошла. Во время сбора винограда даже полночь — это не поздно.

— Мне все равно! — согласилась Персида и стала подниматься вверх по склону холма. Ее прельщала мысль не спать до рассвета, веселясь вместе со всеми. Она была готова на все, что бы ей не предложили.

Добравшись до широкой площадки перед винным погребом, она остановилась, задохнувшись от подъема.

Под виноградником, на самом берегу, стоял просторный дом с двумя лестницами вниз, в долину, и вышкой, откуда открывался широкий вид на просторную равнину. Вдоль дома тянулась открытая терраса, на которой горело две лампы: одна висела под потолком, другая стояла на столе.

Справа, в шагах двадцати от дома, пылал костер из сухой лозы, вокруг которого собрались сборщики винограда: мужчины, женщины, дети, кто лежал на земле, кто разговаривал.

С левой стороны, под большим навесом, открытым со всех сторон, стоял огромный чан, а рядом с ним кадь, в которой на мешке с виноградом танцевал здоровый парень. Чуть в стороне, тут же под навесом, двое парней крутили виноградный пресс, в то время как двое других переливали ведрами вытекающий сок в бочонки, выстроенные в ряд позади навеса.

За столом на террасе разговаривали трое: пожилой был сам Корбу, из двух молодых людей один был Аурел, его сын, а другой Самсон Бурдя, товарищ Аурела по венскому университету.

Госпожа Корбу уехала в Арад, откуда вместе с гостями должна была вернуться завтра.

«Здесь не очень-то повеселишься», — подумала Персида, когда Корбу, узнав голос Брэдяну, встал из-за стола и спустился по лестнице, чтобы пригласить всех пришедших наверх, которым ничего не оставалось, как присесть хотя бы ненадолго.

Бурдя, дурно одетый, приземистый и сутулый, с длинными всклокоченными волосами, безбородым лицом и курносым носом, даже не пошевелился, когда Корбу поспешил вниз по лестнице, но когда на террасе появилась Персида, он посмотрел на нее острым взглядом хорька, от которого ей стало не по себе.

Пока старик Корбу разговаривал с Мартой и ее дочерьми, приглашая их приходить завтра вечером, когда ожидается нашествие молодежи из Арада, которая непременно захочет потанцевать, Бурдя шаг за шагом, словно паук, подобрался к Персиде.

— Барышня Персида, дочь Мары из Радны? — спросил он каким-то душераздирающим, пронзительным голосом.

— Да! — ответила Персида.

— Жила у монахинь в Липове, а потом в Араде?

— Да!

— Я тебя знаю, и мне очень приятно, что выпал случай познакомиться.

— Откуда ты меня знаешь, позволю спросить?

— Еще с Вены!

Персида в недоумении пожала плечами.

Бурдя поднял левую руку, приложил указательный палец к губам и, сделав таинственный вид, бесшумно подошел к ней.

— Ты еще помнишь, — тихо проговорил он, — как ветер разбил одно из окон в монастыре?

Персида окаменела. Теперь она знала, кто рассказал о ней этому незнакомому человеку. Ей хотелось плакать от стыда и досады.

Это было непереносимо!

Великие тайны ее жизни были преданы гласности: этот человек знал о ней все и мог об этом рассказывать и дальше. А почему бы и не рассказать? Тщетными были бы все ее усилия воспрепятствовать этому: мысленно она уже представляла, как весь мир судачит только о ней, как люди раздувают из мухи слона, а потом издеваются над ней. Она чувствовала себя совсем пропащей, а Нацл представлялся самым подлым человеком на свете.

— Ты ошибаешься! — только и успела проговорить Персида, потому что Корбу обратился снова к ней, чтобы еще раз повторить свое настоятельное приглашение на завтрашний вечер.

Чтобы избавиться от него, Персида пообещала, что придет, когда же вся компания двинулась дальше, она позвала Бурдю с собою и сделала так, что осталась с ним вдвоем. Этот человек, которого она видела впервые в жизни, казался ей самым близким из людей, это было заметно и по ее взглядам, и по поведению, так что даже Марта, думавшая о чем-то своем, покачала головой и не преминула подтолкнуть писаря локтем, когда Персида с Бурдей пошли впереди них.

7

Имеется в виду революция 1848 г.