«Истинное чудо!» — так шептала про себя мать Аеджидия. Укротилась детская необузданность и дикий нрав; ее девочка была сдержанной, послушной и ласковой, не женщина, а просто сокровище. Поэтому она не могла обращаться с Персидой так, как бывало раньше, Персида же чувствовала, как возвышается она в собственных мыслях, видя, что с ней обходятся словно с сестрой или подругой.

В субботу вечером обе они не спали до полуночи в говорили обо всем, кроме одного. А зачем говорить еще и об этом? Персида знала образ мыслей матери Аеджидии и сама здесь, среди монастырских стен, под взглядом монахини, не могла мыслить иначе. Само собой было понятно, что нет ничего превыше желания родителей, особенно если они, как Мара, живут только ради своих детей. И все-таки Персида вздрогнула от испуга, когда прочла имя Павла Кодряну.

— Что это такое? — сурово спросила мать Аеджидия, чем напомнила былые времена.

Персида протянула ей визитную карточку:

— Он окончил духовную семинарию, я познакомилась с ним в Араде.

— А ты знаешь…

— Я должна увидеться с ним, — прервала монахиню Персида, — а то мама будет недовольна.

Щеки монахини покраснели. На ее голову как будто обрушилась крыша. Страстная мысль! Еще одна потерянная душа! Самая любимая из ее воспитанниц тоже уходит, чтобы провести жизнь среди человеческого греха… Однако со смиренной ласковостью она разрешила:

— Иди, дочь моя! Если это желание твоей матери, то ты должна повидаться с ним сейчас же.

Персида развязала фартук, поцеловала руку матери Аеджидии и удалилась. Держа фартук в левой руке, чтобы повесить его на место, она направилась в зал ожидания.

Персида шла нерешительно — все это было так неожиданно и ей хотелось оттянуть время и подумать.

«Нет! — решила она про себя и подняла голову. — Погляжу, что ему надо».

У двери в зал ожидания она остановилась и вновь задумалась.

— Прошу тебя, оставь нас одних, — попросила она, оборачиваясь к монахине, которая сопровождала ее и обязана была находиться в зале, когда Персида будет разговаривать с молодым человеком.

Монахиня смиренно потупилась.

— Этого я не могу! — ответила она. — Ты же прекрасно знаешь, что этого я не могу сделать, не приняв греха на душу, а за этим последует и наказание, и это ты тоже знаешь.

Персида схватила ее за руку и посмотрела пристально в глаза.

— Прошу тебя, перенеси наказание, за это господь бог простит тебе другие грехи. Очень прошу, — повторила Персида, — ведь мы не сможем поговорить откровенно, если не будем одни!

Монахиня еще более смиренно склонила голову и сделала знак, что удаляется.

Кодряну вздрогнул и вскочил на ноги, когда Персида бодро переступила порог.

— Ты очень удивилась? — спросил он, шагнув к Персиде навстречу.

— Нет, — ответила она, протягивая ему руку. — Увидев твою карточку, я тут же решила, что ты был у моей мамы и она послала тебя сюда.

— Я ее не видел, — пробормотал он. — Правда, я ее искал, но не нашел ни дома, ни на мосту. Но вчера вечером я узнал, что ты здесь, и вот — пришел.

— Так! — проговорила Персида явно облегченно. — Значит, с мамой ты не говорил!

— Еще нет!

Персида пригласила Павла присесть, села и сама. Некоторое время они молчали, чувствуя себя стесненно: он не знал, как начать разговор, она ждала, желая услышать, что ему нужно.

— Я очень удивился, когда узнал, что ты уехала из Арада, — наконец заговорил Павел.

Персида улыбнулась, немного подумала, потом щеки ее порозовели.

Она была готова рассказать ему без утайки, как все произошло, почему она вдруг решила уехать: так нужно было и иначе она поступить не могла. Однако сейчас, оказавшись с Павлом с глазу на глаз, она чувствовала, что не в силах ничего поведать ему — лучше умереть!

Человеческая мысль в одно мгновение одолевает и время, и пространство, и теперь, в этот самый миг, Персида мысленно видела все, что произошло, видела и Нацла, как он, неприкаянный, бродит по белу свету, потеряв человеческий облик, несчастный не по своей вине. Она примирилась с мыслью, что не сможет помочь ему и им обоим остается только вспоминать то, что произошло, и что, в конце концов, было всего лишь безумием юности. И ей стало стыдно от того, что она подумала, будто может посмеяться над ним, раскрыв перед другим мужчиной все, что было ведомо им одним.

— Мне опротивела людская суета и шум, — отвечала она, — я так стосковалась по тишине этого дома.

— И ты, конечно, останешься здесь, — усмехнулся Павел.

Персида немного подумала. Ее душа как бы немного возвысилась.

— Ты смеешься, — произнесла она. — Но не нужно забывать, что я выросла здесь и что я — женщина. Вы, мужчины, отважно устремляетесь в мирской водоворот, но и вас часто охватывает тоска по одиночеству. Что же делать нам, женщинам, которые без чужой помощи не могут пройти по жизни?

Кодряну снова усмехнулся:

— Тебе, чтобы найти опору, стоит только пожелать.

— Знаю, — отпарировала она, тоже иронически улыбаясь. — Я молода, красива, разумна. И не хватает только легкого сердца, чтобы выпорхнуть в мир. Но мне становится страшно, когда я думаю обо всех обязанностях, которые будут возложены на меня. Мне кажется, что, когда я выйду отсюда, я не смогу их все выполнить.

— У всех у нас есть обязанности, — возразил Павел.

— Но редко мы бываем довольны тем, что выполняем их, — прервала его Персида.

— Если б было так, то большинство из нас чувствовало бы себя несчастными.

— Мы и есть несчастные, только не чувствуем этого, потому что человек зависим ото всего. Вообрази, что я не останусь здесь. Не могу же я остаться старой девой. Значит, я должна выйти замуж. Скажем, я нашла мужа превыше всех моих ожиданий. Откуда я могу знать, что когда-нибудь не проявлю слабости к другому человеку? Что же тогда делать? Обязана я или нет признаться супругу?

— Обязана! — со всей решительностью заявил Павел.

— А если еще до свадьбы будет такая слабость? — продолжала она. — Опять я должна рассказать всю правду?

Павел вздрогнул.

— Да! — вновь подтвердил он, но на сей раз не столь убежденно.

— Для того, чтобы обрадовать мужа?

— Не только.

— Тогда, — рассмеявшись, сказала Персида, — умнее будет не выполнить своего долга. Зачем рассказывать, если это его огорчит? Мало-помалу я прихожу к мысли, что мой долг молчать, быть лицемерной и, насилуя себя, в меру возможности выполнять другие обязанности. Отвратительная жизнь!

Павел недоуменно взглянул на нее.

— Хорошо, — произнес он как-то неуверенно, — но ведь ты не сможешь остаться здесь.

— А почему нет?

— Потому что это невозможно.

— А почему невозможно?

— Потому, что если я не ошибаюсь, ты православная.

— Это можно изменить, — уверенно сказала Персида. — Когда речь идет о жизни и смерти, никто не посмотрит на такие пустяки. Все мы люди, в конце концов, и господь бог один для всех.

— А я вот не верю, что ты останешься здесь, — вновь насмешливо заговорил Павел.

— И я не верю, — согласилась Персида. — Но хочу только сказать, что, по крайней мере, сейчас нет для меня более соблазнительной мысли, чем остаться в монастыре, и я была бы очень несчастна, если бы мне пришлось его покинуть. Я чувствую себя здесь очень хорошо, а для житейских волнений мне еще хватит времени.

Кодряну начала бить лихорадка.

— Значит, — глухо проговорил он, — ты решила здесь остаться?

— Нет, — отвечала Персида, — я ничего не решила, и если мама мне скажет сегодня, чтобы я покинула монастырь, я его завтра же покину. Я только отвечаю на вопрос, который насмешливо задал ты. Я действительно была бы несчастлива, доведись мне теперь уйти из монастыря. Через год-два, — никто не знает, что будет человек чувствовать, — может быть, я уйду отсюда с легким сердцем, но сейчас это было бы тяжело!

Кодряну понял ее и, не зная, что сказать, пристально смотрел куда-то в угол.

— А если бы я тебя попросил? — робко заговорил он вполголоса.