— О, господи! — вздохнула Мара, когда Бочьоакэ всякими окольными путями дал ей понять, что не может взять мальчика в ученики. — О, господи! — повторила она еще раз, не в силах произнести что-либо другое.

И снова как будто небо упало им обоим на голову, и снова Трикэ стоял, вытянувшись, подняв голову и руки по швам.

Значит, даже и учеником у кожевника не может быть этот горемычный ребенок?

И во всем этом виновата Персида! Нет! Это не Персида виновата, виновата одна только мать Аеджидия, монахиня-католичка! Ой! Нет! Нет! Это господь бог повелел так, и Мара вновь вернулась к добрым мыслям.

— Пойдем, дорогой мой, — обратилась она к мальчику, — я все равно тебя отдам, все разно отдам, именно из-за этого я и отдам тебя учиться грамоте.

Про себя она была полна решимости даже Персиду не оставлять в монастыре. Из головы у нее не шли людские толки, будто она продала девочку, забыла про нее, совсем забросила.

Отвратительно это было и непереносимо, но что потом делать с девочкой? Куда ее отдать? Как ее воспитывать? Что из нее выйдет?

Направляясь вместе с Трикэ к монастырю, Мара постепенно смягчалась.

Что же еще может случиться после стольких несчастий, ведь мать Аеджидия соизволит содержать Персиду совсем бесплатно, а шесть флоринов останутся для Трикэ? Ведь она так любит девочку, и где просаживаешь сотню, там можно спустить и грош, а там, где нашли приют сто человек, найдется место и для одной бедной девочки.

Мара совсем расчувствовалась, когда вошла в монастырские ворота, но еще более размякшей оказалась мать Аеджидия, когда увидела заплаканные глаза вдовы, с которой рассталась в столь тяжелых обстоятельствах и которую с тех пор побаивалась.

— Я поговорю с матерью-настоятельницей, — проговорила она нерешительно. — У Персиды бывают дикие выходки, но она добрая девочка, очень добрая. Мать-настоятельница ее тоже любит.

«Я поговорю» звучало для Мары как «дело сделано».

— Потом, — продолжала монахиня, — я дам тебе письмо к отцу Гардиану из монастыря в Араде. У отцов-монахов живут и бедные мальчики, которые ходят из монастыря в школу. Если я напишу отцу Гардиану, то они примут и Трикэ.

Мара была счастлива и торопилась не на шутку, а то, не дай бог, монахиня передумает.

Выйдя от матери Аеджидии с письмом, она бросилась искать телегу, чтобы не потерять еще и завтрашнего дня, потому что ей нестерпимо было знать, что крейцеры на мосту собирает Георге.

К полудню она была уже в Араде.

Мара думала, что без всякого промедления побежит к отцу Гардиану; однако, очутившись в Араде, исполнить это показалось ей не так-то просто, и она призадумалась.

Она представила себе Трикэ примерным учеником, увидела, как он окончил школу, потом представила его большим человеком, имеющим свой дом, свой стол, свой смысл в жизни. А она все оставалась прежней, неизменной Марой.

— Нет! Нет! — сказала она себе. — Я не оттолкну от себя ребенка, ведь он у меня единственный.

И в Араде есть кожевники, да еще и получше, чем Бочьоакэ из Липовы. Она направилась с Трикэ к Стеве Клаичу, богатому сербу, у которого зимой работало двенадцать, а летом восемь подмастерьев и который был известен на ярмарках в Араде своими прекрасно расшитыми кожухами.

Итак, Трикэ было суждено стать кожевником, наподобие Бочьоакэ, старосты кожевников в Липове, только побогаче, поскольку Мара никогда не забывала копить деньги.

Глава IV

ВЕСНА

Человек видит глазами, слышит ушами, но подумав и поразмыслив, сообразит в конце концов, каков ты есть на самом деле, как бы ни старался ты казаться не тем, кто ты есть.

Так вот, напрасно жаловалась Мара, что осталась вдовой с двумя детьми, горемычными сиротами.

Дети, не беднее, чем при отце, росли, как растет ракита на песчаной отмели, а мать все молодела, будто помогали ей собранные на мосту крейцеры.

Что ни говори, но Мара, какой была, такой и осталась, ходила по-прежнему засаленная, растрепанная, как будто по-другому и быть не могло. Зато говорить она стала солиднее, ругаться меньше, топать ногами совсем редко и держаться прямее, чем раньше. Чувствовалось, что она человек с достатком, который издалека видит того, кто этот достаток уважает.

И сложись бы все по-иному, все равно в подлунном мире не избежать ни плохого, ни хорошего. Пока человек варится в своем котле, не очень-то он ломает себе голову о соседе, случись же ему попасть в стеснительное положение, тут же начнет внимательно оглядываться вокруг, нет ли кого поблизости, кто мог бы его выручить.

И все, попавшие в затруднительное положение, нюхом чуяли, что Мара, стоит ей только захотеть, могла бы протянуть им руку, ну там с сотней-другой, кому, чтобы купить пару волов, кому на ремонт дома, или потому, что подошел срок платить аренду за виноградник, или потому, что объявили торги на земельный участок, — всего лишь до осени и под хорошие проценты, вполне понятно.

— Нету у меня, — отказывала Мара. — Откуда мне взять?

На этом можно было бы разговор кончить, но проценты… Пусть и небольшие, а все-таки польза.

— Слушай! — продолжала она. — Кое-что у меня найдется, но не столько, сколько просишь. Но я знаю человека с деньгами. Займи половину у меня, половину у него.

Этим человеком был господин Антон Хубэр, городской эконом в Липове, добрый приятель всех чиновников, друг немецкого пастора и матери Аеджидии.

Хубэр был мясником, но давно уже не знал, что творится в мясном деле. Это была забота его жены и сына Нацла, еще юноши, но благоразумного и трудолюбивого, который вел все хозяйство с помощью двух работников. Сам же Хубэр проводил целые дни или в городском управлении, или в казино, или играя в карты с пастором и господином Любичеком, директором школы из Штайеранта.

Будучи женщиной рассудительной, Мара знала, что никогда не потерпит урона в деньгах, если будет водить дружбу с господином Хубэром. Зарабатывала она при этом, что греха таить, меньше, чем можно было, но от этого голова у нее не болела, потому что все равно ей что-то перепадало за заботы, когда должник являлся рассчитываться, а самое главное потому, что она не боялась, что Хубэр отнимет у нее аренду моста.

По мере того, как росли дети, увеличивались и чулки.

О, господи, как же все растет в этом мире.

Как будто вчера только отдала она Трикэ на четыре года в ученье, и вот он уже подмастерье. Парню пятнадцать лет, он немного расхлябанный, зато высоченный, как гренадер, немного леноват, зато преисполнен других достоинств. Один только грех: неделя минует прежде, чем он соизволит умыться и причесаться: слишком твердо себе усвоил, что делается это только по воскресеньям и королевским праздникам после обеда и то в тех случаях, когда погода не позволяет выкупаться в Муреше.

Бедная Персида приходила в ужас, когда встречалась с братом на пасху или на рождество.

У себя в монастыре она настолько привыкла, чтобы все вокруг, до чего ни коснется взгляд, блестело чистотой, что с ней приключалось что-то вроде болезни, когда она на праздники приходила домой и три дня подряд без передышки занималась уборкой, наводя в доме чистоту от чердака до погреба.

Эта болезнь привязалась к ней потому, что в монастыре она жила не вместе с другими девушками, а с матерью Аеджидией, у которой начиналась мигрень, когда она видела пыль на столе или стул, стоящий не на своем месте.

Пока дочка жила дома, Мара, сама не зная почему, все время ходила с мокрыми глазами.

Уж слишком не похожа на нее была дочка, так что Мара и не знала, что с ней делать. Персида выросла высокая, широкая в плечах, полная, а вместе с тем стройная и тонкая в талии. Круглое, как полная луна, лицо ее было чистым, словно цветы черешни, и белым той белизной, сквозь которую редко-редко проступает чуть заметный румянец.

Нет! надолго это не останется! Мара знала, что красота приходит и уходит и что минует она со вздохом сожаления, и ей бы так хотелось заколдовать свою дочку, чтобы она осталась навек неизменной, а люди при виде ее всегда поражались и восклицали: «Была некогда Мара, а это ее дочь; таких детей, как у нее, ни у кого не было».