— Сиди! Сиди! — воскликнула сестра Марта и поспешила, чтобы задержать девочку.

— Пошли! — еще решительнее повторила Персида. — Она не имеет права идти за нами.

Выбежав на улицу, брат с сестрой направились к мосту.

Да, но там Мара, а она-то не должна их видеть, не должна ничего знать.

На том берегу, где была Липова, между мостом и холмом стояла Солоница, дощатый сарай, где хранилась соль, которую на баржах привозили из копей Илиоары, чтобы продать в окрестных селах. Перед Солоницей зимой и летом, ночью и днем — всегда было много телег, а вверх от Солоницы вдоль берега стояло несколько плавучих мельниц. Персида и Трикэ пробрались между телегами, обогнули Солоницу и направились к мельницам. Сколько раз доводилось им летом переправляться через Муреш на лодчонке, которую они брали на какой-нибудь мельнице.

Но сейчас было не лето, а весна, и Муреш разлился широко-широко. Вода шла мутная и желтая, с пеной над крутящимися воронками. Мельницы, которые обычно стояли рядом с берегом и были связаны с ним мостками, теперь находились почти на средине реки, и оттуда едва доносился монотонный стук жерновов. Как им добраться до мельницы, чтобы попросить какого-нибудь подручного переправить их через Муреш?

Добраться до мельницы не было никакой возможности! Но белоголовые, румяные брат с сестрой были ребятишки отчаянные. Красиво и величественно катились тяжелые волны вниз по долине. От них веяло весной, а дальше, по берегам, где располагались и Радна, и Шоймош, то здесь, то там пробивалась зеленая трава и набухали почки на ветлах и ракитах.

— Погоди! — вдруг воскликнула Персида. — А мельники? Как они попадают к себе на мельницы? Должна же быть здесь, у берега, какая-нибудь лодка. Ты не бойся! Ты же знаешь, что я умею грести.

— Это я боюсь? — отозвался Трикэ. — Разве летом я сам не греб?!

Совсем нетрудно было летом, упираясь веслом в дно, направлять лодку куда заблагорассудится, теперь дна у Муреша не достать, и волны оказались куда выше, чем казалось с берега, так что лодчонка понесла детей полностью по воле божией.

Карие глаза Персиды пылали огнем. Путешествие казалось ей прекрасным, чудесным, особенно когда лодка кружилась, попав в водоворот. Люди на берегу, заметив легкую лодочку, а в ней двух беспомощных детей, перепугались и стали метаться между Солоницей и мельницами, пытаясь найти лодку и вызволить их из беды.

Ну, а что же все-таки могло с ними случиться? Волны несли себе лодку и несли, и должны были в конце концов выбросить ее на берег, как выбрасывает на сушу река все, что плывет по ней.

Правда, на пути был еще мост, о который не однажды разбивались плоты, что сплавляли из Ардяла. И поэтому люди бросились к мосту, чтобы с него оказать помощь детям.

В это время по Липове пронесся слух, что от монахинь вместе с парнем сбежала девица. Девица вместе с парнем! А разве в воображении людей эта девица могла не превратиться в невесту, раз уж она сбежала с парнем. Напрасно было доказывать им, что никакая она не невеста, напрасно было бы показывать им на пару, плывущую в лодке, все равно никто бы не поверил. Были, правда, и другие люди, которые стояли на мосту перед монастырем и видели собственными глазами, что это было за бегство.

Мара, взымавшая мостовину, заметила необычное движение от Солоницы и от монастыря к мосту. Она вскочила со своего места и заспешила к Липове. Глянув в ту сторону, куда смотрел весь народ, она сразу же увидала лодочку, которая неслась по волнам, и еще две лодки, в которых сидели здоровые гребцы и торопились ей на помощь.

— Горе мне! — воскликнула Мара в страхе.

У нее мелькнула мысль о возможном несчастье, но ей и в голову не могло прийти, что в лодке, стремительно приближающейся к мосту, находятся ее дети.

Мара забегала, скликая людей помочь ей развести мост, как это обычно делалось, когда с верховьев шли плоты или баржи с солью.

С противоположного конца моста, со стороны Липовы, двигался сбежавшийся народ. Впереди всех выступала мать Аеджидия. Она спешила, изо всех сил семеня ногами, словно ее, как куклу, дергали за веревочки. Воздевая глаза к небу и заломив руки, она, не переставая, молила Пресвятую Деву прийти на помощь детям.

Увидев мать Аеджидию, Мара замерла на месте.

От монахини мысль ее тотчас же перекинулась на Персиду, а глаза стали пристально разглядывать обоих детей.

Мара стояла как вкопанная, глаза ее округлились, губы плотно сжались, а уголки рта опустились вниз.

— Святой архангел! — воскликнула она, осеняя себя крестом, — Святая Мария, Дева пречистая! Чтоб вам ни дна, ни покрышки, — дети! Нет! — произнесла она, утешая себя. — Таких, как мои дети, ни у кого нету!

А раз так, то что же может с ними случиться? Между понтонами моста достаточно места, чтобы проскочила не одна, а десяток лодок. Правда, правда! С ними ничего не может случиться, иначе она бы видела страшные сны, мучили бы ее дурные предчувствия.

Но как могла Персида попасть из монастыря на стремнину Муреша?

Мара двинулась навстречу матери Аеджидии, чтобы узнать, что же все-таки произошло, и по мере того, как она приближалась к монахине, вид у нее становился все суровей. Она знала одно: просто так, ни с того ни с сего, Персида не могла убежать от монахини. Значит, дело тут не чисто!

Мара как-никак была женщина тертая и знала, что все получается куда лучше, если брать вожжи в свои руки.

— Хорошо, хорошо, матушка! — закричала она. — Так-то вы присматриваете за детьми?!

А что могла ей ответить мать Аеджидия, когда она одна со своей великой слабостью была во всем виновата.

Монахиня ломала руки и возлагала надежду на милосердие божие.

— Пронеси! Пронеси, господи! — приговаривала она покаянным голосом. И вот матерь божия пришла на помощь: лодка приняла нужное направление, приблизилась к проему между понтонами, стала исчезать под мостом и вот — вынырнула из-под него!

Народ бросился смотреть, как лодка проплывает под мостом, потом отхлынул и, толкаясь, побежал на берег, чтобы перехватить ее ниже по течению.

Персида и Трикэ скрючились и сидели молча, потому что понимали, что утонуть они не утонут, а вот сухими из воды, после того, как они перебаламутили столько народу, им не выйти, как ни крути.

Через некоторое время лодку поймали мельники, пустившиеся за ней в погоню. Один из них схватил цепь, за которую привязывали лодку, и они стали подгребать к берегу, на котором стояла Липова.

Весь народ, вместе с Марой и матерью Аеджидией, хлынул в обратную сторону.

Много бы дала мать Аеджидия, чтобы весь этот взбудораженный народ остался где-нибудь позади, чтобы она могла поговорить с Персидой с глазу на глаз. Но люди были не только взбудоражены, но и куда легче ее на ногу, так что семенившая мать Аеджидия сама далеко отстала от толпы.

Персида же совсем не знала, что ей сказать, кроме правды.

Выйдя из лодки, она быстро и смело, гордо подняв голову, на виду у людей, собравшихся по обеим берегам, направилась прямо к матери Аеджидии.

— Он его поколотил, — затараторила она, — повыдергал волосы, сунул кулаком под ребра, порвал ворот рубахи и исцарапал шею.

— Кто его побил? — спросила монахиня, у которой отлегло от сердца.

— Кости Балакович, — ответил Трикэ солидно, с расстановкой. — Господин учитель пошел на рыбалку, а Кости Балакович стал нахальничать, но я ему не поддался.

— А я, — добавила Персида, — хотела ему показать, что нельзя колотить моего брата, потому что он маленький и некому его защитить.

— Сердечные вы мои! — воскликнула растроганная Мара. — Матушка, — продолжала она, вытирая слезы, — ведь они любят, любят друг друга как два горемычных дитяти.

Мать Аеджидия тоже была растрогана и не только видом вдовьих слез и благородным движением души Персиды, но и тем, что добрая репутация монастыря не пострадала.

— Значит, так, — произнесла она со зловещим спокойствием, — вместо того, чтобы надзирать за школой, он ходит на рыбалку, а в это время дети колошматят друг друга. И сколько же несчастий могло бы произойти, не храни нас всевышний. У нас ничего подобного не случается.