Военная служба — ничего не скажешь — тоже дело неплохое. Хоть и теряешь на нее три года, зато свет повидаешь да и разживешься кое-чем.

Дуцу уходил из дома на рассвете и, проработав весь день, возвращался назад так поздно, что не успевал ни поесть, ни попить как следует. Но все ему было нипочем, и тем слаще казались воскресные и праздничные дни, когда принаряженная Станка — как есть настоящая голубка — брала на руки младшенького, а за руку старшего и они всей семьей, вслед за другими, отправлялись на хору[3], не потанцевать даже, а просто чтобы не сидеть одним дома. Если же Дуцу случалось попасть в корчму, он не томил себя понапрасну жаждой: у него и на военной-то службе не было привычки себе в этом отказывать, а теперь и подавно, — даром, что ли, трудится он всю неделю.

В доме у него был достаток: сам и жена одеты, детишки ни в чем не знали нужды, а в сундуке мало-помалу скапливались денежки на пару быков. Богат тот, кто здоров, кто умеет терпеть и работать.

Один только грех водился за Дуцу. Мужик он неглупый, разговорчивый, чистоплотный и, будучи на военной службе, заучил несколько букв. Это придало ему спеси, позволило возомнить, что его место среди таких людей, у которых имеется по две упряжки о четырех волах каждая. Но ему простили бы и эту слабость, да, сказать по правде, любил он позлословить, а главное, не выносил, если затрагивали его бедность.

Однажды он проходил мимо дома Гицэ Попий, владельца двух упряжек по четыре вола. Попий вечно хвастал своими волами, и Дуцу не мог удержаться, чтобы не позлословить на эту тему.

— Добрый день, Ана! — обратился он к его жене. — Ну, как поживают волы?

— Спасибо, хорошо, — ответила Ана, которая отличалась умом не больше мужа.

— А как Гицэ? — продолжал Дуцу, посмеиваясь в усы.

— Да и он ничего, здоров! — ответила Ана, так и не поняв насмешки.

Зато ее поняли соседи. Через некоторое время — уж такова человеческая злоба — крестьяне прозвали мужа Аны вместо Гицэ Попий — Гицэ Бойлор, или попросту: Гицэ Вол.

Много подобных выходок скопилось на счету у Дуцу, стоило лишь кому-нибудь из соседей хоть слегка задеть его.

Разговор с Аной он затеял исключительно ради Станки, которой страсть как хотелось, чтобы ее муж был умнее всех.

Да и впрямь, какие тут могут быть разговоры? Богатство-то всегда можно приобрести, а вот человека, да еще такого, как ее Дуцу, — поди сыщи. И это всем должно быть известно.

— Такую жену, как моя, не часто встретишь! — уверял и Дуцу. Он тоже не сомневался, что лучше его Станки нет женщины на свете.

И до чего же расхваливали они друг друга и свое добро: таких детей, как у Станки, таких кур, уток, гусей, как у Станки… Да и таких превосходных свиней и коз, как у Дуцу, ни у кого не было и нет.

Построили они себе домишко. Слов нет, стоял он на хорошем месте, и было в нем просторно, светло, а уж чисто, ну прямо как в первый день пасхи. И все это — плоды неутомимого трудолюбия. Но послушать их, так можно подумать, что речь идет по меньшей мере о господской усадьбе, а не о какой-то мужицкой халупе.

Счастье, что эти люди не были богаты, — задрали бы они нос так, что не подступись.

Уж такова людская натура: все шито-крыто, пока человек не добился своего.

Есть люди, которых бедность делает робкими, если не сказать — приниженными. Они услужливы, всегда готовы помочь другому. Как говорится, не было бы их добрей, кабы нужда не душила. Однако стоит таким разбогатеть, они и думать забудут о бедняке соседе, — сердце-то у них, оказывается, черствое.

Других бедность ожесточает, нет у них жалости ни к бедному, ни к богатому. Но разбогатев, они становятся куда сердобольнее, к окружающим относятся мягко и примиренно.

Только добившись своего, человек обнаруживает свою истинную сущность. И редко, когда люди при любых обстоятельствах одни и те же.

Уходя из дома до зари, работая весь день, Дуцу возвращался домой только в сумерках. Вот тогда-то и могли они с женой посудачить немного злым языком от доброго сердца. Но, как знать, получи этакие трудолюбцы богатство, какими они окажутся на деле?

Может быть, Дуцу и Станка вовсе не казались бы такими бедняками, если бы Дуцу вдруг ни с того ни с сего не втемяшилось в голову, что он обязательно должен разбогатеть. Сама ли собой пришла к нему эта мысль, цыганка ли нагадала… Как бы то ни было, на чужой достаток он не зарился, ни капли не сомневаясь, что придет время, когда он сам станет богачом. Хватка у него была счастливая: уж если за что возьмется — из рук не выпустит.

Дуцу до такой степени свыкся с мыслью о своем будущем богатстве, что не раз во время работы, вгоняя железный заступ в землю, задавал себе вопрос: «А почему бы мне не найти вот тут, на этом самом месте, ну хотя бы… клад?» С давних времен здесь пролегала широкая дорога на Фокшань. Шли по ней и турки, и татары, и разные богатые бояре. Даже господари спасались по ней бегством. Один бог знает, кто только не проходил. И разве не могло так случиться, что кто-нибудь взял да и закопал клад именно там, где Дуцу теперь выбрасывает свои кубометры земли?

Ну пусть даже и не было ничего подобного, но помечтать-то не грех. И работа лучше спорится, и время летит быстрее.

И что же бы вы думали? Вдруг, дай бог час добрый, в один прекрасный день заступ Дуцу ударился обо что-то твердое, чрезвычайно твердое. Это не могли быть ни дерево, ни камень, ни кирпич, ни глиняный черепок, ни даже железо.

Дуцу сравнялось двадцать восемь лет. Был он не худой и не толстый, с темно-русыми волосами и карими глазами на продолговатом лице. Наткнувшись неизвестно на что, он буквально застыл на месте. Побледневшее его лицо, казалось, вытянулось еще больше. И словно что-то кольнуло его прямо в сердце. Кровь в жилах остановилась, ноги подкосились.

— Ты что, клад нашел? — спросил Думитру Чунгулуй, копавший землю шагах в десяти от Дуцу.

Дуцу вздрогнул всем телом, испуганно оглянулся. Думитру задал свой вопрос в шутку, но она совпала с такой потрясающей истиной, что Дуцу с трудом удержался, чтобы не запустить ему в голову железным заступом и не уложить на месте. Да и люди были поблизости.

— Нашел… — глухо отозвался он.

Хотелось ему добавить: «Только помалкивай об этом! Мы отроем его ночью и поделим», — но слова застряли в горле. С кем-то делиться — нет, это превыше его сил. Лучше смерть тому человеку.

И Дуцу продолжал копать, будто ничего не произошло. Но дыхание у него прерывалось, руки и ноги дрожали, а глаза исподтишка неотрывно следили за Думитру.

Сейчас им владело единственное чувство: страх перед большой неведомой опасностью.

Он не знал, не мог быть уверен, действительно ли в земле зарыт котел и есть ли в нем что-нибудь. Мысль о возможном кладе пьянила его, окончательно выбивала из колеи.

— Вот ты и станешь большим боярином, Дуцуле. Купишь себе поместье. Может, и меня тогда пристроишь в управляющие, — продолжал шутить Думитру.

Дуцу снова вздрогнул.

— Непременно пристрою, а как же, — ответил он. — Самым старшим над малыми поставлю.

— Только бы не лежало на этом кладе заклятья, — разглагольствовал Думитру. — Говорят, есть клады заколдованные, тем, кто до них коснется, от них одно несчастье…

Мало-помалу Дуцу успокоился. Убедившись, что Думитру не следит за ним и болтает ради шутки, он и сам принялся шутить.

— Только бы найти клад, — сказал он, — а счастье — это уж моя забота.

— В самом деле, — проговорил Думитру уже более серьезно, — почему бы здесь и не быть кладу? Много людей проходило по этой земле, и немало, должно быть, мест, где ждут зарытые клады.

Дуцу был уверен, что Думитру ни о чем не подозревает. И все-таки кровь продолжала бурлить в нем. Копая, он старался не ткнуть лопатой в то место, где что-то звякнуло. Наконец, когда он заметил, что тачка его почти полна и ее нужно отвезти шагов за четыреста, к дальнему форту, по телу его пробежал озноб.

3

Хора — румынский сельский танец и место, куда собираются на танцы.