Вера Павлова – очень хороший поэт, но это немного другое. Это как Вера Инбер, например.

– Как вы относитесь к высказыванию одной вашей ученицы, что Ахматова пыталась получить от мужчины такое же удовольствие, какое получала от стихов?

– Я думаю, это верное высказывание, при том, что оно, конечно, звучит на современном сленге, то есть оно пошловато сформулировано. Но девочка, безусловно, права в одном: поэт никогда не получит в любви того, что дает ему муза. Но это потому, что все-таки муза – это существо иного порядка. Но, с другой стороны, а если бы не было наших любовных неудач, разве мы писали бы что-нибудь?

– А как же Берлин?

– Вы можете как угодно ко мне отнестись после этого, но те работы Исайи Берлина, которые я читал, и те воспоминания об Ахматовой, которые опубликованы, произвели на меня ощущение добротной, в каком-то смысле очень британской, традиционной, высоколобой, очень скучной посредственности.

Грех это говорить, но даже его воспоминания о Пастернаке дышат каким-то глубоким непониманием. Он очень хороший, очень заурядный человек. Так мне кажется, я, может быть, не прав. Во всяком случае, его философия либерализма кажется мне абсолютно абстрактной.

– Огласите список литературы, обязательной к прочтению в ХХI веке.

– Это к Путину, там он все про эти сотни… (смех в зале, аплодисменты)

– Возможна ли параллель между Ахматовой и Раневской?

– Думаю, что нет. Я не стал уж об этом говорить, потому что все-таки мне репутация немножко дорога, но, знать, не судьба. Тут прозвучал вопрос, как я отношусь к Лидии Корнеевне Чуковской.

Когда-то Слепакова очень точно сказала, что записки Лидии Корнеевны об Анне Ахматовой – это гениальные записки стервы о стерве, что, конечно, есть некоторое принижение обеих. Лидия Корнеевна – блистательный человек, безупречный в моральном отношении, но хочется сказать, что Тамара Габбе не зря звала ее Немезидой. Лидия Корнеевна – человек такой моральной бескомпромиссности, что готова нести поэта на руках, пока он идет на Голгофу, но стоит ему шаг в сторону заступить, и она его с презрением сбрасывает.

Я понимаю, почему Лидия Корнеевна могла раздражать Анну Андреевну. Ну, вот представьте себе ситуацию: Лидия Корнеевна отправляет из Ташкента телеграмму Пунину, его тоже уже вывезли к тому моменту из Ленинграда, Анна же лежит в сыпном тифу, пишет: «У меня сыпной тиф, умираю. Желаю жить долго и счастливо». Лидия Корнеевна говорит: «Может быть, не надо, Анна Андреевна, отправлять? Он будет беспокоиться». – «С чего бы Вы стали такой христианкой?!» – говорит Ахматова, внезапно порозовев и привстав на постели. До этого она лежала серая и ни на что не реагировала. Как?! Лидия Корнеевна мешает, тут позу трагическую надо принять, и есть для этого все основания – в эвакуации, в тифу, в Ташкенте, в жаре, в жарУ – ну, что здесь?! А Лидия Корнеевна еще думает о других!

Мне кажется, в этой ее позе было что-то не очень Ахматовой приятное. В такой ситуации ей, конечно, была нужнее Раневская, с ее цинизмом, с ее добротой, с ее слепым обожанием, а, главное, с ее неправедностью.

Понимаете, почему Лидия Корнеевна была так Ахматовой необходима? – Она ей полная противоположность. Лидия Корнеевна любит моральную правоту, и, может быть, поэтому ее стихи слабее ахматовских. А Анна Андреевна любит быть последней, растоптанной, морально неправой, несчастной. Поэтому она – гений.

Вот как бы сказать? – я бы все, действительно, все, самое стыдное, мог бы рассказать Ахматовой в надежде, что она не слушает, спит, что ей неинтересно. Но Лидии Корнеевне я ничего бы никогда не мог о себе сказать, боялся бы с ней говорить, а только бы благоговел. Представьте, я иногда могу и помолчать, и вот при ней я сидел бы молча.

Рискну прочесть любимое свое ахматовское стихотворение.

Сердце бьется ровно, мерно.Что мне долгие года!Ведь под аркой на ГалернойНаши тени навсегда.Сквозь опущенные векиВижу, вижу, ты со мной,И в руке твоей навекиНераскрытый веер мой.Оттого, что стали рядомМы в блаженный миг чудес,В миг, когда над Летним садомМесяц розовый воскрес, —Мне не надо ожиданийУ постылого окнаИ томительных свиданий.Вся любовь утолена.Ты свободен, я свободна,Завтра лучше, чем вчера, —Над Невою темноводной,Под улыбкою холоднойИмператора Петра.

Ты приезжаешь из африканской экспедиции и привозишь любимой женщине бусы. Отправляясь в Париж, она надевает их, чтобы понравиться другому мужчине. Тот восхищается: “Les bijoux doivent être sauvages!” – «Украшения должны быть дикарскими!» Он рисует женщину обнаженной, а позже задумчиво произносит: «Путешествия подменяют настоящее действие, создают впечатление чего-то, чего на самом деле нет в жизни».

Женщина возвращается к тебе, а ты вновь уезжаешь в Африку.

«Путешествия подменяют настоящее действие, создают впечатление чего-то, чего на самом деле нет в жизни», – говорит тебе женщина. Ты опять привозишь ей бусы.