"За что ты колотишь меня, плутишка?" — и в порыве любви прижимает его к груди и целует, и в этот миг оно ей дороже, чем его отец". Так он объяснил этот вопрос, словно возвёл солнце на небо. И, услышав его ответ, богиня вышла наполовину из просвета в зонте и произнесла сладкозвучным голосом:

"Хорошо решён вопрос". Великий получил от неё в дар драгоценную шкатулку, наполненную чудесными цветами и умащениями, она же исчезла. От царя он тоже получил цветы и другие дары, после чего тот попросил его разрешить другой вопрос.

"Говори, махараджа", — молвил мудрец, и царь произнёс вторую гатху:

"Она вовсю его бранит, но ждёт,

Когда же он придёт,

И всё же дорог он, о царь.

Скажи, кто это может быть?"

Великий объяснил: "Махараджа, когда семилетний ребёнок уже может выполнять поручения матери, она посылает его на поле или в лавку, а он отвечает:

"Дай мне того-то и того-то поесть или попить, тогда пойду", — она исполняет его просьбу, а он говорит:

"Сама, небось, прохлаждаешься дома, а я бегай по жаре по твоим поручениям!" — и корчит рожи и дразнит её, она же, рассердившись, хватается за палку и кричит:

"Поел, а теперь делать ничего не хочешь!" Он убегает, после того как она ему пригрозила, ей его не догнать, и она кричит:

"Убирайся, пусть тебя разбойники в куски изрубят!" — и тому подобное, и так бранит его вовсю и по-всякому, но что язык её произносит, того она нимало не желает и ждёт его возвращения. Он весь день где-нибудь играет, а вечером боится вернуться домой и идёт к какому-нибудь родственнику; мать же глаза проглядела, ожидая его возвращения. Она догадывается, что он боится идти домой, и сердце её исполняется печали, со слезами она ищет его по домам своих родных и, найдя сына, обнимает его и целует, крепко прижимает к себе и восклицает:

"Неужели ты обиделся на меня?" — и ещё больше любит его. Так, махараджа, когда мать сердится на сына, он ей ещё дороже". Так он ответил на второй вопрос, и богиня опять почтила его дарами; и царь почтил его тоже и попросил ответить на третий вопрос. "Говори, махараджа", — молвил тот, и царь прочёл ещё гатху:

"Его напрасно укорят

И без причины упрекнут,

И всё же дорог он, о царь.

Скажи, кто это может быть?"

Великий объяснил: "Махараджа, когда влюблённые, уединившись, предаются любовным утехам и она ему говорит:

"Ты меня совсем не любишь, ведь сердце твоё влечётся к другой!" — и так они корят и упрекают друг друга напрасно и без причины, они в то время друг другу ещё дороже. Знай, в этом смысл вопроса". И богиня почтила его, и царь почтил его тоже и попросил ответить ещё на один вопрос.

"Спрашивай, махараджа", — молвил тот, и царь прочёл ещё гатху:

"Они едят у нас и пьют,

Одежду просят и приют,

Но дороги они, о царь.

Скажи, кто это может быть?"

Тот объяснил:

"Махараджа, это вопрос о праведных брахманах-странниках. В домах благочестивых людей, верующих в этот и иной мир, им подают с радостью, и когда те брахманы-странники приходят просить подаяние, они получают и вкушают его, а хозяева думают, глядя на них: "Это у нас они просят, нами данную еду вкушают", — и от этого они их ещё больше любят. Странники получают дары и уносят их на своих плечах — и оттого они становятся только дороже хозяевам".

И когда найден был ответ и на этот вопрос, богиня его одобрила и опять почтила мудреца, положив к его ногам шкатулку с семью драгоценностями: "Прими, о мудрый". Царь же, обрадованный, пожаловал ему звание полководца. С той поры ещё больше возросла слава Махосадхи. И опять четверо пандитов держали совет:

"Ещё больше возвысился сын простолюдина, что нам теперь делать?" Сенака сказал:

"Ладно, я придумал. Мы пойдём к купеческому сыну и спросим его, кому можно доверить тайну. Он скажет: "Никому", — тогда мы пойдём к государю и обвиним его в предательстве и настроим царя против сына простолюдина".

Вчетвером они пришли в дом мудреца, приветствовали его и сказали:

"О мудрый, мы хотим задать тебе вопрос". –

"Спрашивайте", — молвил он, и Сенака спросил:

"О мудрый, в чём должно утвердиться человеку?" –

"В истине". –

"Утвердившись в истине, что должен он делать дальше?" –

"Обрести имущество". –

"Обретя его, что делать дальше?" –

"Принять совет". –

"Приняв совет, что дальше?" –

"Не выдавать своих тайн другому". –

"Хорошо, о мудрый", — обрадовались они, а сами подумали: "Теперь-то мы посмотрим, как у сына простолюдина пятки засверкают!"

И они пошли к царю и сказали:

"Махараджа, сын простолюдина замыслил измену!" Царь сказал:

"Я вам не верю, никогда он мне не изменит". –

"Поверь, махараджа, это правда. Если не веришь, спроси у него самого, кому можно доверить тайну. Не будь он предатель, он ответит кому, а если предатель, то скажет, что никому нельзя, мол, довериться, пока не исполнишь своё желание. Тогда ты нам поверишь и перестанешь в нас сомневаться". Царь согласился, и однажды, когда все собрались и сели на свои места, он прочёл первый стих из Вопроса о мудреце в Двадцатой книге:

"Вот пятеро собрались мудрецов,

И мне вопрос пришёл на ум, внемлите:

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Кому открыть спокойно тайну можно?"

Когда он это произнёс, Сенака, думая о том, привлечь его на свою сторону, молвил:

"Откройся нам, о властелин земли!

Ты — благодетель наш, ты — нам опора!

И мы твои желания поймём,

Все пятеро, своё мы скажем слово".

Тогда покорствующий страстям царь произнёс такую гатху:

"Уж если добродетельна жена

И воле мужа следует послушно –

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Открыть жене спокойно тайну можно".

"Царь теперь на нашей стороне", — подумал обрадованный Сенака и прочёл гатху, раскрывающую его намерения:

"Кто выручит попавшего в беду,

Кто для тебя опорой верной будет –

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Открыть такому другу тайну можно".

Тогда царь спросил Пуккусу: "Как ты считаешь, Пуккуса, кому можно доверить тайну?" — и тот прочёл такую гатху:

"Когда твой старший или младший брат

Отменно добродетелен, надёжен –

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Открыть спокойно брату тайну можно".

Потом царь спросил Кавинду, и тот прочёл такую гатху:

"Когда душевно близок сын отцу,

Умён, всегда готов повиноваться –

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Открыть спокойно сыну тайну можно".

Потом царь спросил Девинду, и тот прочёл такую гатху:

"Нас мать, о лучший из земных владык,

Воспитывает с нежностью, с любовью.

В похвальных ли, в недобрых ли делах

Доверить ей спокойно тайну можно".

Расспросив их, царь обратился к мудрецу: "Как ты считаешь, о мудрый?" — и тот произнёс:

"Тайну лучше в тайне и хранить,

Открывать её — едва ль похвально.

Умный тайну выдать не спешит.

Промолчи, пока не кончишь дело!"

Царю эти слова мудреца не понравились, и он переглянулся с Сенакой. Бодхисаттва заметил это и понял, что, как и раньше, эти четверо прибегли к клевете и вопрос был задан, чтобы испытать его. А между тем, пока они беседовали, Солнце зашло и в покоях зажгли светильники.