Отвечая на эту критику, Андреев, соглашаясь с некоторыми конкретными замечаниями, отстаивает свое право на особый язык, и указывает на принципиальную важность иных понятий.

Это понятия православной культурной традиции, а именно в ней поэт ищет средств выражения для представших перед ним мистических реальностей, что впрямую связывает Андреева с духовной поэзией. И хотя он не однажды говорит о том, что «язык нащупывает новый», основы этого языка узнаваемы. Особенно наглядны они в цикле «Миры просветления» «Русских богов».

Рисуя «Миры просветления», воссоздавая структуру этой части собственной мистической вселенной и говоря о своих видениях, прозрениях, не соотнесенных непосредственно с земной вещностью, поэт ищет особые краски, необходимые слова. Тут он не может избежать некоторого переизбытка абстрактных понятий и космических образов. Но, несмотря на вводимую в стих собственную терминологию (например: Шаданакар, брамфатура, даймон, демиург), его речь неизменно содержит и церковнославянизмы, и книжные обороты, связанные с богословской литературой, и просто церковную лексику. В этом цикле мы встречаем и херувимов, и Отчее лоно, и Богом творимое Я, и богосыновнее я, и ковчег, и Христовы силы, и чашу Лазаря, и бесов, и ангелов, и миропомазанность, и царский елей, и Богоидею, и прообраз горний, и клир, и литургию, и алтарь — примеры можно продолжать и продолжать. А те картины, которые он рисует, легче всего соотносятся с картинами космологических духовных од.

Читаем открывающее главу стихотворение «Шаданакар». В нем в поэтическую речь врывается язык философский, понятийный:

Все, что незримо, и все, что зримо В необозримых сферах Земли. Это — она, ее мраки и светы, Вся многозначность ее вещества. Вся целокупность слоев планеты…

Здесь, конечно, вспоминается речевой сплав державинской оды «Бог»:

О Ты, пространством бесконечный, Живый в движенье вещества…[14]

В самой образной ткани цикла Андреева то тут, то там проглядывает ее теснейшее родство с духовной одой.

Солнц многоцветных царская нега Ринет лучи, коронуя, к челу… —

у Андреева.

А вот Ломоносов, «Вечернее размышление о Божием величестве при случае великого северного сияния»:

Не солнце ль ставит там свой трон?[15]

Или Херасков:

В златой являлся порфире Всходяще солнце…[16]

У Андреева:

Отрезок вьющейся в мирах дороги. Не жди кромешной тьмы заокошечной: Миры — бесчисленны и тропы многи…

У Хераскова:

Светилам круги сделав многи, Им перстом показал дороги…[17]

У Державина:

Светил воззженных миллионы В неизмеримости текут…[18]

У Андреева:

Как сверканье ста солнц на реке…

У Державина:

Как солнце в малой капле вод…[19]

У Андреева:

Там над сменой моих новоселий, Над рожденьями форм надстоя, Пребывает и блещет доселе Мое богосыновнее Я; И мое — и твое — и любого, Чья душа — только малый ковчег; Всех, чью суть оторочило слово Ослепительное: человек.

У Хераскова:

Подобно вижу Человека: В его вникаю существо: О коль творение драгое! В нем скрыто бытие другое: И там сияет Божество! И в лике Серафимов, будет Сиять безгрешный Человек…[20]

Подобные примеры (их легко умножить) показывают прямую связь поэзии Даниила Андреева, проявляющуюся на разных стилистических и семантических уровнях, с традициями духовной поэзии.

Попробуем вчитаться в одно из стихотворений Андреева, на первый взгляд, не очень‑то с ними связанное. Это стихотворение «Заходящему солнцу» (1931–1950) из цикла «Сквозь природу»:

Как друзья жениха у преддверия брачного пира, Облекаются боги в пурпуровые облака… Все покоится в неге, в лучах упованья и мира — Небо, кручи, река. И великим Влюбленным, спеша на свидание с Ночью, Златоликий Атон опускает стопу за холмы — Дивный сын мирозданья, блаженства и сил средоточье, Полный счастья, как мы. Поднимает земля несравненную чашу с дарами — Благовонья, туманы и ранней росы жемчуга… В красноватой парче, как священники в праздничном храме, Розовеют стада. Вечер был совершенен — и будет вся ночь совершенной, В полнолунных лучах, без томленья, скорбей и утрат, Да хранит тебя Бог, о прекраснейший светоч вселенной, Наш блистающий брат!

Этот гимн заходящему солнцу при первом прочтении кажется чрезмерно книжным. Правда, в цикле он не случаен. Ему предшествует еще одно стихотворение о закатном солнце: «Есть праздник у русской природы…», стихотворение с более выразительной пластикой и живым лирическим трепетом. В нем уже дан образ не только «огненного шара», но и явления одухотворенной вселенной, которое -

Беззнойно, безгневно, эфирно — Архангельский лик наяву.

А в последующем стихотворении — «Соловьиная ночь» — изображается «чуткий сон бытия». Потому несомненно, что для поэта гимн «Заходящему солнцу» — необходимое и существенное звено цикла.

Уже первая строка в стихотворении «Заходящему солнцу» не красивость, а прямая отсылка к Псалтири, к 18–му псалму, в котором солнце «выходит как жених из брачного чертога». Псалом этот начинается словами «Небеса проповедуют Славу Божию и о делах рук Его вещает твердь». И Андреев всем стихотворением говорит о красоте и совершенстве вселенной.

вернуться

14

Державин Г. Р. Духовные оды. М., 1993. С. 66.

вернуться

15

Ломоносов М. В. Избр. произведения. Л.,1986. С. 205.

вернуться

16

Херасков М. М. Бог. // Утренний свет. Ч. 1. Октябрь. 1777. С. 158.

вернуться

17

Херасков М. М. Ода о Величестве Божии // Опыт Трудов Вольного Российского Собрания. 1776. Ч. 3. С. 59.

вернуться

18

Державин Г. Р. Духовные оды. С. 67.

вернуться

19

Там же. С. 68.

вернуться

20

Херасков М. М. Мир // Утренний свет. Январь. 1778. Ч. 2. С. 75–76.