В ответ Шютц пробормотал что-то невразумительное. Под конец недели его перехватил в обеденный перерыв Эрлих и сказал:

— А возьму-ка я, пожалуй, отпуск. Самое времечко отдохнуть. Что скажешь, товарищ секретарь?

Вспомнив о дедушке Юрия, Шютц и на сей раз промолчал.

— Спасибо тебе, это я просто так, проверочку устроил, — сказал Эрлих, горделиво выпятив грудь. — Судя по тому, какое поразительно вдохновенное лицо у тебя только что было, ты против. И значит, признаешь тем самым, что нуждаешься в моей помощи.

Шютц охотно согласился с ним, вздохнув с облегчением.

— А не соблаговолил бы ты признать также, что с недавнего времени мы предприняли ряд достаточно серьезных шагов…

— Это ты о чем? — Шютц невольно повысил голос.

— О том, что мы решили не прикалывать сегодня, как собирались первоначально, значок активиста к блузочке Вари, а перенесли это мероприятие на завтра, давая тем самым тебе возможность, во-первых, узнать об этом событии, а во-вторых, собственной персоной при этом присутствовать, вооружившись букетом цветов. И далее, — Эрлих поднял палец, как бы подчеркивая важность второй половины собственного спича и не давая Шютцу возможность что-либо сказать, — важно отметить наши успехи в деле самообразования. Начиная с осени в двух коллективах начнут изучать русский язык. Так мы на профкоме постановили. Дьердь со своими парнями хочет последовать нашему примеру. Правда, мы молодцы, а?

— Вы, значит, постановили! А согласие остальных вы получили?

— Пока нет, но они согласятся, это точно. Ты скажи лучше: полезное это дело или нет?

— Ладно, ладно, ты разве не знаешь, когда хороша торопливость? Ну, то-то… Принимать постановления, не зная, как они будут встречены?

— Прошу тебя, Шютц, не звони об этом пока во все колокола. Поторопились, говоришь? Н-ну, не знаю. Молодые — исправимся!..

— Глядя на него, я вспоминаю, как сам зарывался, — сказал Шютц вечером Фанни. — Идей-то полно, а обдумать времени жалко. Зачем убеждать, когда можно просто дать поручение: ты сделаешь то, ты — то, а ты — это. Я в его годы тоже был профоргом и организовывал когда надо и не надо культпоходы в театр. Он же собирается с ребятами изучать русский язык. Что правда, то правда: моим, конечно, театр не помешал; зато знания иностранного языка, даже если ты изучаешь его и не вполне добровольно, принесут куда больше пользы.

Фанни рассмеялась, протянула ему свежее белье. К возвращению Шютца солнце уже обычно закатывалось за верхушки сосен. Он принимал душ, переодевался, и они шли ужинать. Фанни спала в постели Штробла, Улли Зоммер на эти дни перебрался в соседний барак к своему напарнику, сосед которого по комнате был в отпуске.

— Жаль, что нет Штробла, — сказала Фанни. — И Эрики! Помнишь, как мы однажды чуть не собрались съездить к ним в гости? Сейчас я жалею, что мы не поехали. Может быть, так было бы лучше. Для всех нас.

— Не казнись. Это можно еще наверстать, — ответил Шютц.

Но мысль эту развивать не стал, потому что самому ему было куда приятнее быть сейчас наедине с Фанни. Присутствие посторонних, даже близких друзей, совсем не обязательно.

Как-то к ним заглянул Улли Зоммер. Внимательно оглядел комнату. На столе — красивая скатерть, кувшин с цветами.

— Вот, значит, как красиво может быть в нашей хижине, — улыбнулся он.

Улли принес с собой три бутылки пива. Выпили его, поболтали о том о сем, и Улли распрощался. Герд с Фанни устроились поудобнее на кровати Герда, куда они сложили все подушки.

— Возьми меня к «поющему и звенящему деревцу», — попросила Фанни.

— Не выйдет, малышка, его сторожит злой карлик, ты же знаешь, — Шютц предостерегающе поднял палец.

— Правда, не выйдет?

— Это на территории АЭС. Начальник стройки, конечно, не злой карлик, но посторонним на территорию вход воспрещен, и тут он прав.

— Тогда нужно объявить «поющим и звенящим деревцем» другой куст дрока. Я обещала детям, что непременно схожу туда и рассмотрю, как оно в эту пору выглядит.

— Возьмем один из кустов Герберта Гаупта. Он пересадил их сюда, поближе к общежитию. На них сотни золотистых цветков и множество маленьких черных стручков.

По вечерам они иногда заходили в столовую, где после ужина почти не было посетителей. Окна открыты настежь, свежо.

— Здесь хорошо, — говорила Фанни. — А главное, ты рядом.

В последние дни у нее на лбу и носу выступили похожие на веснушки пятнышки, но она не расстраивалась. С утра до вечера гуляла у залива, да и после захода солнца они с Гердом прогуливались там.

В пятницу они встретили на пляже Варю с Володей.

— Держу пари, ты и рта не успеешь открыть, — сказал Шютц, — а тебя уже пригласят в гости. А ведь мы завтра собирались ехать.

Так и вышло. Пришлось задержаться на день.

В ночь с субботы на воскресенье Фанни с Шютцем возвращались домой. Фанни долго не удавалось уснуть. Ощущала всем телом перестук колес на стыках, слышала барабанную дробь дождя по крыше вагона и мысленно возвращалась к событиям минувших дней, видела гордо расхаживающих по перемычке дамбы чаек, узкую серую башню на освещенном лучами заходящего солнца далеком острове, блестящие зубья экскаватора, вгрызающегося в песок, Олечку с белыми бантиками в черных кудрявых волосах, вырывающуюся из рук матери, Юрия с его глубокими, словно кем-то специально прорезанными морщинками и доброй, открытой улыбкой. Как он о ней заботился. И как все остальные беспокоились, чтобы ей было удобно. Подложили подушку под спину. И под ноги тоже. Подали холодный фруктовый сок в запотевшем графине. Им бы так заботиться о старушке, прилетевшей накануне днем с Олечкой, но даже эта старушка была особенно внимательна и предупредительна с Фанни, терпеливо выслушивала, что Фанни пыталась ей объяснить на своем ломаном русском языке, даже она старалась делать все, чтобы Фанни чувствовала себя уютно, по-домашнему.

«Как славно, что мне довелось повидать их всех, — думала Фанни. — Как хорошо, что я поехала вместе с Гердом. Да, а теперь я радуюсь, что завтра утром буду дома, где в коридоре стоит наготове сумка с необходимыми в роддоме вещами. Конечно, рискованно было в таком положении ехать на стройку, зато как хорошо все вышло, как хорошо…»

39

В понедельник рано утром, еще до рассвета, Шютц поехал на мотоцикле обратно на стройку. За спиной у него сидел Улли Зоммер. Он получил дней пять назад письмо от Молли, где она грозилась, что, если Улли немедленно не появится, она сама к нему приедет — и не навестить, а навсегда. «Уборщицей, а устроюсь! — писала она. — Тогда ты у меня попляшешь!» И Улли помчался к ней, как на пожар.

— Ей давно пора врезать тебе чем потяжелее по черепу, — сказал Шютц, когда они остановились передохнуть.

Отдыхали недолго, выпили по чашке бульона, съели по пирожку. Улли ничего Шютцу не ответил, только засопел. Когда им навстречу побежали мачты высоковольтной линии и показалась высокая заводская труба, верхние ряды которой были выложены красным и белым кирпичом, он оживился и крикнул Шютцу:

— Мы почти дома!

На стройке они оказались около десяти утра, и Шютц сразу заметил: что-то не так, как обычно. А что именно, он затруднялся сказать. Но чувствовал, физически ощущал какую-то перемену, пока не понял — на стройке не слышно ставшего уже привычным для его уха рабочего шума.

Жмурясь от яркого света солнечного утра, вошел в барак и быстро зашагал в сторону кабинета Штробла. В коридоре, где обычно бывало людно, ни души.

— Счастье твое! — воскликнула Норма, когда он прошел в приемную. — Счастье твое, что ты появился! С самого утра здесь черт знает что творится! Руководство стройки отдало распоряжение приостановить монтажные работы. С сегодняшнего утра. На всех участках, на весь день. Генеральная уборка в головных боксах! В ней участвуют рабочие всех участков. Наш Гасман бушует. Не желает выполнять это распоряжение. И на мастеров орет, и на Эрлиха, почему, мол, те соглашаются. Эрлих уже послал его куда подальше…