— Что это вы сегодня так притихли? — куда менее дружелюбно, с нескрываемой иронией поинтересовалась Вера.

Это обращение на «вы»! Теперь отмалчиваться не годится, и он сказал:

— Мне сегодня что-то не по себе.

Он помахал ладонью перед лицом туда-сюда, чувствуя, что все на него смотрят, и подумал: «Ну, пусть ответ и не исчерпывающий, по крайней мере, это правда. Мне действительно не по себе».

На помощь ему пришла Варя.

— Сегодня вечером тебе… быть как это… весело, да, Герд?

Шютц опять не понял. Тогда его о чем-то спросил Юрий, а Варя перевела:

— Юрий спрашивает, в каком костюме ты будешь сегодня вечером?

Карнавал! О нем они со Штроблом начисто забыли. Только его сейчас и не хватало.

— Ты должен прийти, — объясняла Варя. — И Вольфганг тоже. Ведь это карнавал дружбы.

— Да, да, — выдавил из себя Шютц.

Он услышал смешок Юрия, негромкий и суховатый, морщинки у глаз Юрия дрогнули, когда он что-то сказал. Шютц и без перевода понял: Юрий предложил ему нарядиться красным казаком. Он попытался улыбнуться, говоря:

— Почему бы и нет, почему бы и нет?

И сразу же улыбка сползла с его лица, потому что несколько слов добавила Вера, и черные глаза ее сверкнули. Он разобрал только имя Штробла и слово «есаул», значит, шутки по боку! Шютц положил ложку на стол, отодвинул тарелку. За столом возник короткий, довольно жаркий спор, в котором все были против Веры, и, очевидно, она взяла свои слова обратно.

Стало тихо. Никто ничего не говорит, никто никому не переводит. Вдруг Шютц увидел Зиммлера. Балансируя подносом, он, весь сияя, направлялся к их столу. Ему пришло в голову, что Зиммлер приехал не раньше, чем полуденным поездом. И значит, совершенно не в курсе дела. Зиммлер, изобразив нечто вроде старомодного поклона, сел рядом с Верой. Взгляд, который Вера бросила из-под густых ресниц на Зиммлера, был по мнению Шютца несравненно теплее того, которым был удостоен он. Зиммлер, довольный и возбужденный, подморгнул Шютцу с плохо скрываемой гордостью.

— Ну как, один и одна десятая, не меньше, а?

Сварку он провел, как бог, похвалить есть за что.

— Да, да, — кивнул Шютц и нетерпеливо махнул рукой.

Зиммлер, похоже, начал о чем-то догадываться. Больше он вопросов не задавал.

«Я должен сейчас что-то сказать, — думал Шютц. — По крайней мере, о том, что наш поступок совершенно не согласуется с нашим отношением к ним. И в то же время наше отношение к ним ни в коем случае не может оправдать, не может объяснить, почему мы им… почему мы с ними не…» Он окончательно запутался. Представил себе, как Улли Зоммер сказал бы ему: «Ну и наложили вы кучу». На свободное место рядом с Варей сел Володя Кислов. На тарелке перед ним — целая горка жареного картофеля, и он смотрит на тарелку с явным удовольствием. «Хорошо, — подумал Шютц, — что и он присутствует. Все равно мне отвечать. Скажу сейчас, и дело с концом». И сказал вслух:

— Я хотел бы объяснить вам…

Они посмотрели на него с нескрываемым интересом, Володя Кислов тоже. Шютцу почудилось, будто ворот свитера сжимает ему шею.

— Я хотел бы сказать… — начал Шютц и подумал: «Только никаких пустых слов. То, о чем я хочу сказать, это мое… вернее, не мое, а наше… короче говоря, я хочу, чтобы все было по-честному, и, значит, никаких пустых и жалких слов».

— Да? — в глазах Вари светился искренний интерес.

«Она на меня так смотрит, — подумал Шютц, — что мне просто никак нельзя начать с какой-нибудь нелепицы. А если я затяну паузу еще дольше, то незачем мне было вообще начинать».

Володя Кислов что-то сказал Варе. Та кивнула, улыбнулась, перевела:

— Володя спрашивает, когда мы сядем и обсудим, как нам наверстать упущенное на «двухсотке» время? Володя предлагает собраться сегодня после обеда. Вы со Штроблом объясните нам, что предполагает предпринять ДЕК.

К Шютцу вновь вернулась способность говорить легко и свободно. Он придет точно в назначенное время. Что же до Штробла, то он ничего определенного сказать не может: не исключено, что того освободят от должности.

24

Без Штробла, заявила Вера, совещание теряет всякий смысл. Говорила Вера взволнованно. Ей нужны точные данные, на каких участках работы по монтажу передвигаются, с помощью каких мер будет сэкономлено рабочее время и как оно впоследствии будет использовано на «двухсотке». Ей нужны предложения, решение проблемы. Для этого требуется человек, который держит в руках все нити управления и знает, за какую ему потянуть, чтобы добиться необходимого эффекта. А коли нет такого, то и говорить не о чем. Значит, присутствие Штробла необходимо. Штробл обязан присутствовать, снимут его или нет, — это, разумеется, прерогатива товарищей из ГДР, — и это его дело думать, как выйти из создавшейся ситуации.

Юрий по-дружески положил руку Шютцу на плечо, а Зинаиде пришлось перевести для Шютца историю о бабушке Юрия. Бабушка была строгой. Последнее слово на семейном совете всегда оставалось за ней. Там принимались решения, обязательные для каждого члена семьи; высказаться давалось каждому, в том числе и самому молодому на этих советах, дяде Юрия. Он был умница, этот дядя, и бабушка всегда считалась с его мнением, но иногда он такие номера выкидывал, что только держись! Как-то раз молодой дядя не явился на семейный совет, и кто-то спросил, не стоит ли собраться на другой день. Но бабушка Юрия сказала: «Не беда, что его нет. Семейный совет и без него все обмозгует». А с дядюшкой она проведет «экстренное заседание», на нем куда удобнее выдрать его за уши за его проделки! Что она и сделала. И с тех пор — Юрий очень хорошо помнит — его дядя никогда не пропускал семейных советов!

— Штробл придет, — сказал Шютц. — Если будет малейшая возможность, обязательно придет.

Но совещание прошло все-таки без него. Шютц тщетно пытался разыскать его. Володя Кислов тоже его искал. Кивнув головой в сторону здания управления, Володя объяснил:

— Он там еще не освободился.

В отсутствие Штробла от имени ДЕК пришлось выступить Шютцу. Он чувствовал себя почти во всеоружии: успел переговорить с технологами, проконсультироваться с заместителем Штробла, Гасманом. Тот под конец вдруг взвился:

— Ничего не выйдет! А то, что предлагает Штробл, вообще ни в какие ворота не лезет! — хотя к этим предложениям Штробл не имел ни малейшего отношения. Потом овладел собой, спросил по-деловому:

— Хочешь, я пойду с тобой?

Шютц подумал недолго и ответил:

— Может, он придет во время совещания.

Он еще надеялся на это, понял, что на совещании речь пойдет не только об экономии рабочего времени; тем более никто себе точно не представлял, сколько его будет упущено из-за случая на «двухсотке». Неожиданно, по крайней мере для него, появился Берг. Сел рядом с секретарем парторганизации советских специалистов, с которым они время от времени переговаривались и даже смеялись. Тем не менее слушал он внимательно, что и доказал, суммировав цифры и факты, которые привели в своих выступлениях Юрий, Вера, Шютц и Володя. Результат впечатляющий, вполне достаточный, чтобы компенсировать возможные потери времени. Но следует думать о бо́льшем. Необходимо обсудить, как сократить сроки строительства и монтажа всего блока, чтобы его можно было подключить к сети не к самому Новому году, а на две недели раньше. Эта проблема будет с завтрашнего дня обсуждаться во всех коллективах. А как насчет того, чтобы коллективы первого цикла выступили с призывом ко всем строителям и монтажникам досрочно завершить работы на нервом блоке?

Итак, пожалуйста, кто хочет высказаться? Володя Кислов и Юрий. По их виду не скажешь, что предложение руководства обрушилось на них как снег на голову. Они сказали, а Зинаида перевела, что советские специалисты после проведенной сегодня инвентаризации — они зачитали ее итоги — пришли к выводу, что есть хорошие предпосылки для досрочной сдачи блока. И советские товарищи готовы с такой инициативой выступить. Что скажут на это товарищи из ДЕК? Глаза всех присутствующих обратились на Шютца.