11. Прощанье

В авто,             последний франк разменяв. — В котором часу на Марсель? — Париж             бежит,                         провожая меня, во всей             невозможной красе. Подступай                  к глазам,                                 разлуки жижа, сердце             мне                    сантиментальностью расквась! Я хотел бы                   жить                            и умереть в Париже, если б не было                         такой земли —                                               Москва. 1925

12. Мелкая философия на глубоких местах

Превращусь                     не в Толстого, так в толстого, — ем,        пишу,                  от жары балда. Кто над морем не философствовал? Вода. Вчера           океан был злой,                                     как чёрт, сегодня              смиренней                                голубицы на яйцах. Какая разница!                        Всё течет… Всё меняется. Есть         у воды                     своя пора: часы прилива,                       часы отлива. А у Стеклова                      вода                               не сходила с пера. Несправедливо. Дохлая рыбка                       плывет одна. Висят           плавнички,                             как подбитые крылышки. Плывет недели,                          и нет ей —                                           ни дна, ни покрышки. Навстречу                  медленней, чем тело тюленье, пароход из Мексики,                                 а мы —                                             туда. Иначе и нельзя.                          Разделение труда. Это кит — говорят.                              Возможно, и так. Вроде рыбьего Бедного —                                         обхвата в три. Только у Демьяна усы наружу,                                                 а у кита внутри. Годы — чайки.                        Вылетят в ряд — и в воду —                  брюшко рыбешкой пичкать. Скрылись чайки.                           В сущности говоря, где птички? Я родился,                   рос,                            кормили соскою, — жил,          работал,                         стал староват… Вот и жизнь пройдет,                                  как прошли Азорские острова. 1925

13. Тропики

(Дорога Вера-Круц — Мехико-Сити) Смотрю:               вот это —                               тропики. Всю жизнь                   вдыхаю наново я. А поезд               прёт торопкий сквозь пальмы,                         сквозь банановые. Их силуэты-веники встают рисунком тошненьким: не то они — священники, не то они — художники. Аж сам              не веришь факту: из всей бузы и вара встает            растенье — кактус трубой от самовара. А птички в этой печке красивей всякой меры. По смыслу —                     воробейчики, а видом —                  шантеклеры. Но прежде чем                         осмыслил лес, и бред,             и жар,                         и день я — и день             и лес исчез без вечера                   и без предупрежденья. Где горизонта борозда?! Все линии                 потеряны. Скажи,             которая звезда и где           глаза пантерины? Не счел бы                    лучший казначей звезды́             тропических ночей, настолько                  ночи августа звездой набиты                         нагусто. Смотрю:                ни зги, ни тропки. Всю жизнь                  вдыхаю наново я. А поезд прёт                      сквозь тропики, сквозь запахи                       банановые. 1926

14. Краснодар

Северяне вам наврали о свирепости февральей: про метели,                    про заносы, про мороз розовоносый. Солнце жжет Краснодар, словно щек краснота. Красота! Вымыл всё февраль                                и вымел — не февраль,                    а прачка, и гуляет               мостовыми разная собачка. Подпрыгивают фоксы — показывают фокусы. Кроме лапок,                       вся, как вакса, низко пузом стелется, волочит              вразвалку                             такса длинненькое тельце. Бегут,            труся́т дворняжечки — мохнатенькие ляжечки. Лайка            лает,                     взвивши нос, на прохожих Ванечек; пес такой                 уже не пес, это —           одуванчик. Легаши,               сетера́, мопсики, этцетера́. Даже           если                    пара луж, в лужах              сотня солнц юли́тся. Это ж           не собачья глушь, а собачкина столица. 1926