* * *

– Мы здесь, – говорят мне скользнувшие легкою тенью Туда, где колышутся легкие тени, как перья, – Теперь мы виденья, теперь мы порою растенья И дикие звери, и в чаще лесные деревья. – Я здесь, – говорит мне какой-то неведомый предок, Какой-то скиталец безлюдных просторов России, – Ведь все, что живущим сказать я хотел напоследок, Теперь говорят за меня беспокойные листья осины. – Мы вместе с тобою, – твердят мне ушедшие в камень, Ушедшие в корни, ушедшие в выси и недра, – Ты можешь ушедших потрогать своими руками, – И грозы и дождь на тебя опрокинутся щедро… – Никто не ушел, не оставив следа во вселенной, Порою он тверже гранита, порою он зыбок, И все мы в какой-то отчизне живем сокровенной, И все мы плывем в полутьме косяками, как рыбы…

* * *

В детстве мне казалось, что «бессмыслица» это бабочка, Но бабочка, которую увидит не всякий, Бабочка, у которой на крылышках серебристая пыльца. Те, кто говорили «бессмыслица», пожимали плечами, И глаза у них были глазами обиженных детей: Некоторым из них казалось, что они эту бабочку видели, Но поди поймай ее – «бессмыслицу»! А я вот увидел ее почти взаправду, Но увидел не в детстве, а в ранней юности, – Оказалось: что «бессмыслица» не бабочка, а птица, Птица с маленькою головкою лугового цветка И зелеными глазами недоступной мне женщины, – Это ведь в нее влюбился я в восьмом классе, В учительницу русского языка, – И она мне приснилась во сне, И я даже пытался сказать ей что-то о своей любви, Но она с обидой пожала плечами: «Какая-то бессмыслица!»

* * *

Вот женщина – она встревожена, Что мужичонка захудалый Не воздает ей как положено, А ей нужны дворцы и залы, И лесть и грубая и тонкая, И даже царская корона, Чтоб утверждать над мужичонкою Свою гордыню непреклонно. Вот женщина – она купается И не таит своей отваги, И все ей, грешнице, прощается, Она ведь тоже вся из влаги, – Текуче лоно плодоносное, Текучи груди – два потока, И все течет, и все уносится, И все прекрасно и жестоко… Вот женщина – она доверчиво Стоит, как вечности порука… Вселенная ведь тоже женщина И, стало быть, ее подруга. Она расчесывает волосы И вся трепещет, как мембрана, И вся, как вечность и как молодость, Творит и гибнет неустанно.

* * *

Тоскую, тоскую, как будто на ветке кукую, Как будто на лодке ушкую – тоскую, тоскую. Тоскую по ветке, по лодке тоскую, по птице, По жизни тоскую – приснившейся быль-небылице. Тоскую, тоскую – я жил в шалаше камышовом, Закаты и зори горели огнем кумачовым. В лесу ночевал я, лежалой орешине веря, Бок о бок с косматою шкурою хмурого зверя. Бок о бок с душою – с медведицей дико-большою – В лесу ночевал я; а вот я бреду отрешенно По пыльной дороге – и кличу Христа на дороге, И вяжут мне зори кровавыми путами ноги. Христос о те поры бродил по дороге с сумою, Да только побрезгал – чужим, неприкаянным – мною, А дьявол легонько-легонько толкнул меня в плечи, И вот я трещу в жерловине праматери-печи. Исчез бы я вовсе, когда бы не тишь полевая, Когда бы не пыль пылевая, не даль далевая!.. Из печи – вприпрыжку, что твой из пруда лягушонок… «Ужо тебе, Боже! Опять побреду за душою…» Избушка и мать-побирушка и кот на окошке. Тоскую, тоскую, тоскую – тоскую о кошке. О, вынь меня, зверь, из своей заколдованной шерсти, Звериной тропой побредем-ка по полночи вместе. Тоскую, тоскую – зачем я не малая птаха? Я б – в бороду божью влетел, как разбойник, без страха, – Да только зачем мне старик бородатый, седатый?.. Я лучше усядусь на гребень узорчатый хаты. Тоскую, тоскую – о жизни, во мрак отошедшей. Эй, где ты, лешиха, я твой залежавшийся леший, Лежу на полатях и стар, и тверез, и недужен… Давай-ка покружим, по старым лощинам покружим. Тоскую, тоскую, душа не приемлет покоя. Ах, что бы с тобою, душа, нам придумать такое? – Плесни меня в душу Христову размашисто-жарко, – А после об землю разбей покаянною чаркой!.. 1968

* * *

В калошах на босу ногу, В засаленном картузе́ Отец торопился к Богу На встречу былых друзей. И чтобы найти дорожку В неведомых небесах, – С собой прихватил он кошку, Окликнул в дороге пса… А кошка была худою, Едва волочился пес, И грязною бородою Отец утирал свой нос. Робел он, робел немало, И слезы тайком лились, – Напутственными громами Его провожала высь… Процессия никудышных Застыла у божьих врат… И глянул тогда Всевышний, И вещий потупил взгляд. – Михоэл, – сказал он тихо, – Ко мне ты пришел не зря… Ты столько изведал лиха, Что светишься, как заря. Ты столько изведал бедствий, Тщедушный мой богатырь… Позволь же и мне согреться В лучах твоей доброты. Позволь же и мне с сумою Брести за тобой, как слепцу, А ты называйся Мною – Величье тебе к лицу… БЛАЖЕННЫЙ Как мужик с топором, побреду я по божьему небу. А зачем мне топор? А затем, чтобы бес не упер Благодати моей – сатане-куманьку на потребу… Вот зачем, мужику, вот зачем, старику, мне топор! Проберется бочком да состроит умильную рожу: Я-де тоже святой, я-де тоже добра захотел… Вот тогда-то его я топориком и огорошу – По мужицкой своей, по святейшей своей простоте. Не добра ты хотел, а вселенского скотского блуда, Чтоб смердел сатана, чтобы имя святилось его, Чтоб казался Христом казначей сатанинский – Иуда, Чтобы рыжих иуд разнеслась сатанинская вонь… А еще ты хотел, чтобы кланялись все понемногу Незаметно, тишком – куманьку твоему сатане, И уж так получалось, что молишься Господу-Богу, А на деле – псалом запеваешь распутной жене… Сокрушу тебя враз, изрублю топором, укокошу, Чтобы в ад ты исчез и в аду по старинке издох, Чтобы дух-искуситель Христовых небес не тревожил, Коли бес, так уж бес, коли Бог – так воистину Бог…