Сен-Бревент-Сосны

Бретань

1922. 11 февраля

Георгию Гребенщикову («Когда в прозренье сна немого…»)

Когда в прозренье сна немого, Таясь в постели, как в гробу, Мы духом измеряем снова Всю пережитую судьбу, –   Передвигая все границы   Того, что понимаем днем,   В лучах нездешней огневицы   Мы силой бывшего живем. Мы ведаем, что существуем Не от среды до четверга, И дух наш радостью волнуем, Все раздвигая берега.   Душа – ответ. И мы не спросим,   Мы видим в четких письменах,   Что там, где древле был ты лосем,   Я белкой в тех же был лесах. Когда с рассветом дымно-алым Ты пил студеную волну, Над тем же плещущим Байкалом С сосны я прыгал на сосну.   Ты, чувствуя, что близко волки,   Был изваяньем пред врагом,   А я сосновые иголки   Сбивал играющим прыжком. Терялись волки в дикой слежке, Ты мерно шел по склону вниз, А я кедровые орешки Проворными зубами грыз.   Когда ж все в мире было тихо,   Был пляс в зверином сердце ал:   С тобой – покорная лосиха,   Я белкой с белкою играл. И, острый коготь в ствол вонзая, Взбегал я, хвост свой распушив, И, тишь прервав лесного края, Твой зычный голос был красив.   Ты смотришь в зеркало возврата?   Есть в сердце тысяча очей.   Наш лес, где были мы когда-то,   Он до сих пор еще ничей. В тысячелетьях потонули Тот лик, тот бор, тот день, тот час. Тогда мы не дождались пули, Теперь облава против нас.   Но в нас живет душа живая.   И зыбим солнечный мы смех,   Ты – словом целину взрывая,   Я – в стих роняя красный мех.

Париж,

1923, 25 февраля

Русский язык

Язык, великолепный наш язык. Речное и степное в нем раздолье, В нем клекоты орла и волчий рык, Напев, и звон, и ладан богомолья.   В нем воркованье голубя весной,   Взлет жаворонка к Солнцу – выше, выше.   Березовая роща. Свет сквозной.   Небесный дождь, просыпанный по крыше. Журчание подземного ключа. Весенний луч, играющий по дверце. В нем Та, что приняла не взмах меча, А семь мечей в провидящее сердце.   И снова ровный гул широких вод.   Кукушка. У колодца молодицы.   Зеленый луг. Веселый хоровод.   Канун на небе. В черном – бег зарницы. Костер бродяг за лесом, на горе, Про Соловья-разбойника былины. «Ау!» в лесу. Светляк в ночной поре. В саду осеннем красный грозд рябины.   Соха и серп с звенящею косой.   Сто зим в зиме. Проворные салазки.   Бежит савраска смирною рысцой.   Летит рысак конем крылатой сказки. Пастуший рог. Жалейка до зари. Родимый дом. Тоска острее стали. Здесь хорошо. А там – смотри, смотри. Бежим. Летим. Уйдем. Туда. За дали.   Чу, рог другой. В нем бешеный разгул.   Ярит борзых и гончих доезжачий.   Баю-баю. Мой милый. Ты уснул?   Молись. Молись. Не вечно неудачи. Я снаряжу тебя в далекий путь. Из тесноты идут вразброд дороги. Как хорошо в чужих краях вздохнуть О нем – там, в синем – о родном пороге.   Подснежник наш всегда прорвет свой снег.   В размах грозы сцепляются зарницы.   К Царь-граду не ходил ли наш Олег?   Не звал ли в полночь нас полет Жар-птицы? И ты пойдешь дорогой Ермака, Пред недругом вскричишь: «Теснее, други!» Тебя потопит льдяная река, Но ты в века в ней выплывешь в кольчуге.   Поняв, что речь речного серебра   Не удержать в окованном вертепе,   Пойдешь ты в путь дорогою Петра,   Чтоб брызг морских добросить в лес и в степи. Гремучим сновиденьем наяву Ты мысль и мощь сольешь в едином хоре, Венчая полноводную Неву С Янтарным морем в вечном договоре.   Ты клад найдешь, которого искал,   Зальешь и запоешь умы и страны.   Не твой ли он, колдующий Байкал,   Где в озере под дном не спят вулканы? Добросил ты свой гулкий табор-стан, Свой говор златозвонкий, среброкрылый, До той черты, где Тихий океан Заворожил подсолнечные силы.   Ты вскликнул: «Пушкин!» Вот он, светлый бог,   Как радуга над нашим водоемом.   Ты в черный час вместишься в малый вздох,   Но Завтра – встанет! С молнией и громом!

Шатэлейон,

1924, 3 июля

Тринадцать

Леониду Тульпе

В тайге, где дико все и хмуро, Я видел раз на на утре дней, Над быстрым зеркалом Амура Тринадцать белых лебедей.   О нет, их не тринадцать было.   Их было ровно двадцать шесть.   Когда небесная есть сила   И зеркало земное есть. Все первого сопровождая И соблюдая свой черед, Свершала дружная их стая Свой торжествующий полет.   Тринадцать цепью белокрылой   Летело в синей вышине,   Тринадцать белокрылых плыло   На сребровлажной быстрине. Так два стремленья в крае диком Умчались с кликом в даль и ширь, А солнце в пламени великом Озолотило всю Сибирь.   Теперь, когда навек окончен   Мой жизненный июльский зной,   Я четко знаю, как утончен   Летящих душ полет двойной.