Таковы многие из слов, сказанных пророками. Через дали времен и перенесенные в обстановку совсем иного места, они звучат нам как голос сегодняшнего дня, как взволнованный всклик текущего часа.
Разве не о нас говорил Амос, пастух, смиренно утверждавший: «Я не пророк и не сын пророка; я был пастух и собирал сикоморы. – Но Господь взял меня от овец и сказал мне: „Иди, пророчествуй…“ И ведь это он сказал: „Вот, Я придавлю вас, как давит колесница, нагруженная снопами… За то и дал я вам голые зубы во всех городах ваших и недостаток хлеба во всех селениях ваших… Ибо злое это время…“»
Какие сегодняшние эти грозные слова.
И разве не странно похожи на нашу действительность слова пророка Исайи: «Как сделалась блудницею верная столица! Правда обитала в ней, а теперь – убийцы… Серебро твое стало изгарью… Князья твои законопреступники и сообщники воров… И будет вместо благовония – зловоние, и вместо широкой епанчи – узкое вретище, вместо красоты – клеймо…»
К разряду таких вдохновенных слов, – чья значительность художественная красноречиво многоразлична и совпадает пронзительным своим смыслом с перепутанной сетью условий не одного только времени и не одного только места, – принадлежит поразительная по силе трагическая песнь современного итальянского поэта, Анджоло Орвиэто, в книге, изданной в Милане, в 1902-м году «Verso l'Oriente», «К Востоку». Она была написана в применении к голодающей Индии. Но каждый русский, в ком бьется человеческое сердце, – я хотел бы добавить, каждый европеец, в котором можно подозревать присутствие человеческого сердца, – не может не почувствовать, как много в этих стрелометных строках – нашего злого часа, нашего текущего дня.
Земля смерти(Анджоло Орвиэто) Неумолимы Солнце и созвездья На небе, не смягченном облаками, Угрюмо поглощенном только зноем Без примиренья. Тщетно к небесам Земля раскрыла сотни ртов сожженных И тысячи воспламененных уст, В горячке распростертая и в бреде. Все небо ясной ночью – только звезды, Обширная волнообразность звезд, А днем – поток пылающего Солнца. Могила – плодородная Земля Для всех своих зародышей несчетных. И если ветер до нее коснется, По нивам он не устремит прилив, Содружественный с мощным ладом Моря, Одни, от долгой пыли побелев, Застыло-строго всходят к небу пальмы, Как-будто осыпь беглых звезд своих Безгласно вознося к тем вечным сестрам, И в зное нестерпимом, как стада Рассеявшихся буйволов, блуждают Толпы людские, привиденья-жертвы Съедающего голода. О, пальмы, Дозорные прозрачной высоты, Так это правда, что блуждают старцы Иссохшие, чья борода спадает По темной груди, – женщины-скелеты, И дети, что, как веточки под ветром, Гонимы острым голодом, блуждают По пустырям и через силу рвут Какой-нибудь иссохший желтый стебель, Сожженный Солнцем, из песку исторгнут Коренья захиревшие, чтоб жадно Зубами изглодать? Так это правда, Что, если кто из воющего стада Падет бессильный в тяжком забытьи, Под ясным небом коршуны сберутся И вороны, – толпой придут шакалы, В ночи горячей, с звездами без сердца, С пылающими звездами Креста? О, сколько дымных там костров пылает, О, сколько человеческих огней На шири обездоленной равнины. Дым едкий, запах терпкий подле вас. О, пальмы, стражи в воздухе прозрачном, И в дыме стоны, стонам нет конца. А Ганг священный мчит свой ток прозрачный, Чрез землю мертвых в Море, унося И прах костров и то, что не сгорело До истребленья в гложущем огне. Как маленькая лодочка на влаге, Кружатся обгорелые останки Под небом красной меди, к Океану; Над ними племя воронов чернеет, И коршуны стремят кривой свой клюв. Нежнейший странник, Шелли, сердце-пламень, Зажженное над синими волнами, Так значит был напрасен твой напев, И ты напрасно, цвет бессмертно-юный, В священных вспевах разбросал любовь, Благоуханье вечно молодое? Из Индии нажим прорвался смерти, Из той земли, где царствуют твои, С другим нисходит током он попутным, С другой рекой, широкою, как Ганг, Ток золота, которого хватило-б, Чтоб это истребленье обуздать И миллионам тех, что умирают, Дать жизнь. Но смерть дают, того желая. Вот почему и буры жертва смерти, И жертвы смерти – сонмы краснокожих. Владычествовать – глупое желанье – Рим затенен, Наполеон погашен. Ты, божеский, смири ту злую хоть, Заставь на миг притихнуть Лондон пьяный. Вся Индия – безмерное рыданье, Хор плача, умиранье, море мертвых. Я видел их, по лестницам широким Сходящих к Гангу, женщин Бенареса, Твоих волшебниц, Индия, святыня. С ресницами чернейшими, с очами Глубокими, что пламенны и кротки, Высокие и стройные, сполна Окутаны в покров, как в дни Эллады, Торжественные, ясные, рядами По лестницам широким нисходили Те женщины, на голове неся Кувшин из бронзы в отсветах скользящих, Держа его с изяществом верховным. И вот, меж этих отсветов металла И блеска глаз, под небом, полным светов, Вдруг, над кувшином той, что всех красивей, Легко запрыгал черный-черный ворон. Текучий Ганг, ты видишь все в пробеге, Скажи, в какой из хижин угасает Красивая? Иль под какою пальмой Она, скелет бродячий, тщетно бродит, О горсти зерен, о плоде убогом Напрасно просит, тщетно умоляя Глазами – а глаза ее какие! Смотри, британец, посмотри и видь! К тебе глядят в пустынях бесконечных Внимательные миллионы глаз, Сияя напряженно крайним блеском, Дрожат и умирают звезды неба. И миллионы рук к тебе простерты, Таких же рук, как твоего отца, Твоей жены, твоих детей. Подумай, Быть может, ты в свой самый крайний час Увидишь те чудовищные руки, Все эти руки, что к тебе простерты, Как туча бесконечная в великом Смятеньи меж землей и Солнцем в небе, Меж Солнцем и тобой!