ГИМН ПРАОТЦАМ, ИЛИ О НАЧАЛАХ РОДА ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО[31]

Отцы благие племени людского, Вам снова песнь сынов, сраженных скорбью, Воздаст хвалу. В вас более, чем в нас, Нуждался вечный движитель светил, И ясный день не столь плачевным видеть Вы были званы. Судьбам жалких смертных Недуги неисцельные, рожденье Для слез, влеченье к тьме могильной, к бездне, Сладчайшее, чем к светлости эфирной, Не праведный закон небес иль жалость Определили. Древнее преданье О древней вашей пусть вине вещает, Предавшей род людей тиранской власти Болезней и страданий, — преступленьем Гнуснейшим ваших чад, их беспокойным Умом, а в большей мере слабоумьем Вооружен был против нас сердитый Олимп и длань кормилицы-природы; Жизнь отягчилась с той поры для нас, На плодородье матернего лона Легло проклятье, бешенство Эреба Окутало и разорило землю. Отец и древний вождь людской семьи, Ты первый созерцал сиянье дня, И сфер вращавшихся пурпурный пламень, И новых обитателей полей, И ветерок, блуждавший лугом юным, Когда с неслышанным доселе ревом Потоки с Альп по скалам низвергались В пустынный дол, когда на побережьях Смеющихся, где славные народы И грады обоснуются, царил Мир, после неизвестный, на холмы же, Не тронутые плугом, Феба луч Немой светил и позлащенный месяц. Отшельница-земля, сколь ты счастливой Была, не зная зла и дней унылых! О, сколько мук твоих сынам, злосчастный Отец, какую пыток вереницу Готовил рок! Вот брат, охвачен гневом, Пятнает братской кровью и убийством Пустую ниву, и эфир небесный Всколеблен взмахом мерзких крыльев смерти. Трепещущий беглец-братоубийца, От мрака одиночества спасаясь И ярости ветров, сокрытой в чащах, Впервые кровли городов возводит, Издерганных забот приют и царство; Впервые безнадежное, больное Раскаянье под общий сводит кров Ослепших смертных; с той поры не тронут Рукой нечистой гнутый плуг и низким Стал тяжкий сельский труд; на наш злодейский Порог вступила праздность, в косном теле Угасла мощь природная; погрязли В безволье души; и упало рабство, Зло крайнее, на слабый род людской. О ты, кто беззаконных чад от гнева Разверстой бездны спас и волн, вскипавших До гор, приюта туч; о ты, кому Чрез мрак, чрез утонувшие вершины Несла голубка знак надежды свежей Впервые; ты, на западе пред кем, Как после кораблекрушенья, солнце Из туч взошло, высь радугой окрасив! Людей порода новая, на землю Придя, спешит к страстям вернуться лютым, К занятьям нечестивым, прежних мук Достойным. Длань кощунственная, далью Карающих морей играя, учит Несчастью новый брег под новым небом. О праведный отец благочестивых, Тебя и семя славное твое Ум созерцает. Расскажу, как в полдень, Под сенью сидя мирного шатра, Средь пажити, что нежит и питает Стада, ты исполняешься блаженства, Узрев, под видом странников, в эфире Небесных духов; или как, о мудрой Ревекки сын, близ сельского колодца, Среди Харранской сладостной долины, Где пастухам раздолье и досугу, Под вечер был пронзен любовью ты К Лавановой красавице: любовью Непобедимой, побудившей душу Принять изгнанье долгое, и муки, И рабства ненавистное ярмо. Конечно, было (пусть не насыщают Чернь алчную молва и аонийский Стих заблужденьем и тенями) время, Приятное и дорогое нам, Когда земля была благой и знала Жизнь трепетная золотой свой век. Не то чтобы молочные ручьи Склон орошали круч родимых, или Сходился тигр с ягнятами в овчарне, Иль гнал пастух в веселье к роднику Волков; но, ни судьбы, ни бед своих Не ведая, свободным жил от горя Род человечий; тайные законы Природы и небес за кисеей Скрывались милых вымыслов, преданий, Сказаний; и корабль наш безмятежно, Довольствуясь надеждой, прибыл в порт. Таким средь чащ калифорнийских племя Блаженное рождается; заботы Ему не точат сердце вяло; немочь Не гложет плоти; пищу дарит лес, Нависшие утесы — кров, а воду Ручьи долин, и смертный час приходит К нему нежданно. О природы мудрой Владенья, беззащитные пред нашим Преступным дерзновеньем! В глушь, в берлоги, На побережье наша проникает Свирепость; в чей ворвется дом, тех учит Тоске небывшей и желаньям чуждым Она и убегающую радость Нагую гонит прочь, на край земли. Перевод А. Наймана

ПОСЛЕДНЯЯ ПЕСНЬ САФО[32]

Мрак мирный, и стыдливый луч закатной Луны, и ты, пробившийся сквозь чащу Немую над скалой посланец дня,— О, как вас было созерцать приятно Очам, когда ни рока, ни Эриний Не знала я; но страсти безнадежной Чужда улыбка зрелищ столь прелестных. Исчезнувшая радость оживает В нас, лишь когда через эфир текучий, Чрез трепетные долы вьется пыльный Смерч Нота и когда гремит повозка Юпитера тяжелая над нашей Главой, приоткрывая сумрак неба. Нам мило по ущельям и по кручам Блуждание в грозу, и бегство стад Паническое, и напор ревущей Реки на валуны В тумане, и победный гнев волны. Прекрасен твой, божественное небо, Свод, и прекрасна ты, земля в росе. Ах, рок и боги ничего не дали В удел несчастной Сафо из красы Бескрайной. В пышный впущенная твой Чертог, природа, я, как гость презренный, Как скучная любовница, напрасно Тянусь к великолепью твоему Душой и взором. Нет, не мне смеется Луч солнечный иль утренняя ясность, Из врат эфирных встав; и не меня Песнь пестрых птиц приветствует и шепот Рощ буковых; и коль под сенью ив Склоненных чистый катится ручей, То, стоит соскользнуть к нему стопе, С пренебреженьем он отводит влагу И, прочь стремя свой бег, Виясь, теснит благоуханный брег. Каким проступком гнусным до рожденья Запятнана, какой виной, что кажут Мне небо и фортуна лик враждебный? Чем согрешила в возрасте я детском, Безгрешном, что лишенная цветов И юности кудель годов бежала К веретену неумолимой Парки, Темнея? Уст твоих неосторожны Слова, ведь нам сужденные событья Ведомы тайной волей. Кроме скорби, Всё тайна. Племя брошенное, мы Для слез родились, смысл чего в утробе Богов сокрыт. О грезы, о надежды Лет свежих! Форме дал, прелестной форме Творец в сем мире вечные владенья, И, хоть героем стань, хоть тонко лиру Настрой для песнопений, Не просияет в грубом платье гений. Умрем мы. Сбросив наземь оболочку Дрянную, скроется душа нагая У Дита и исправит тяжкий промах Раздатчика судеб. И ты, к кому Привязана была любовью долгой, И верностью, и тщетным гневом страсти Неутоленной, счастлив будь, коль смертный Родиться б мог счастливым. Нежной влаги Из скудной бочки на меня Юпитер С тех пор не пролил, как ушли обманы И грезы детства. Нашей жизни дни Чем радостней, тем раньше отлетают. Являются недуги, старость, тень Холодной смерти. Вот, мне не жалеет Лишь пальм надежды Тартар и утешных Химер. И славный гений мой — добыча Тенаровой богини, Зловещей ночи и немой пустыни. Перевод А. Наймана вернуться

31

Гимн праотцам, или О началах рода человеческого — Написано в Реканати в июле 1822 г. Впервые напечатано в болонском изд. 1824 г. и далее во всех изданиях «Песен», начиная с флорентийского издания 1831 г.

Будучи убежденным поклонником древних бесхитростных цивилизаций, Леопарди еще в 1819 г. задумал написать цикл «Христианских гимнов» («Спасителю», «Ангелам», «Марии», «Мученикам», «Отшельникам», «Пророкам», «Апостолам»). Циклу должна была быть предпослана вводная статья о священных гимнах — и, шире, о христианской поэзии вообще. За исключением данного гимна, остальные сохранились лишь в прозаических набросках.

вернуться

32

Последняя песнь Сафо. — Стихотворение написано 13–19 мая 1822 г. Впервые напечатано в болонском издании 1824 г., а затем, начиная с флорентийского 1831 г., во всех изданиях «Песен». Сам Леопарди определял тему этого стихотворения так: изображение страданий деликатной, нежной, чувствительной, благородной и горячей души, помещенной в некрасивое юношеское тело.