Так говорил он, все более волнуясь, и Мир-Али, уже с беспокойством прислушивающийся к его речи, поднял чашу.

— Вино, столь давно налитое, теряет аромат и свежесть, — сказал он и, обращаясь к Сулейману, весело спросил: — Не разрешит ли султан своему визирю осушить эту чашу?

— Разрешаю, — важно сказал Сулейман. — Ты много говорил, промочи горло. И отныне ты султан, а я ухожу на покой.

— За дружбу, за братство всех людей, за мир на земле! — сказал Мир-Али.

Все молча следили за тем, как медленно, бережно запрокидывая чашу, пьет учитель детей, и не было ни смеха, ни шуток, словно он совершал великое дело.

А выпив, он сказал:

— Теперь же, друзья мои, взгляните в окно. Восток уже проснулся, нам пора на покой… Потому не стану я выбирать себе визиря, чтобы он рассказал нам о чем-либо достойном внимания, а свою власть султана употреблю на то, чтобы пропеть нашу старую песню — песню друзей… Если бы мы наш пир начали с нее, у нас не было бы недоразумений, в ней названы все нации, присутствующие здесь.

И красивым высоким голосом он затянул, а все подхватили:

Споемте, дети, и вспомним тот день, Когда молодая луна народилась… Гордость вселенной и разум ее — Наш добрый Авез Собрал у себя всех, кто достоин был его доверия… Один из них был сын курда — Сулейман, Оружейник и создаватель многих басен, А другой был армянин, сын Вартана, Грегор, Аптекарь, лекарь и кеманчист… И был еще здесь иранец — Джабар Кербалай, что на старости лет снял свою чалму И стал сочинять безбожные песни… И сказал Кербалай Джабар Сулейману, сыну курда: — Почему, о премудрый Сулейман, Собрал нас здесь хозяин? — И сын курда ответил: — Нас четверо здесь, самых верных друзей. Мы собраны в день новолунья Для мудрого слова, для тихой беседы… Вот зачем собрал нас хан ханов дед наш Авез. — Нет, — перебил его сын Вартана, Грегор, — Нас собрали здесь для веселья. Чтобы под звон кеманчи пели мы песни. И пусть столько вина здесь будет разлито, Чтобы мы в этой комнате по колено бродили, как при весеннем половодье, Вот зачем собрал нас премудрый хан ханов, дед наш Авез. - И сказал Кербалай Джабар: — Короток наш путь до могилы. Чтобы скоротать нам этот путь, Будем играть мы в нарды, в игру, которая вызывает страсти, но лишена злодейства. — И молвил тут хан ханов, Хозяин наш мудрый Авез: — Я знал, кого собрал: Мужей света и дела… Все будет так, как сказал здесь каждый из вас, Отныне все так будет! - И в каждое новолунье съезжались друзья: Одни приезжали на серых конях, Другие на гнедых, И лилось здесь вино, и песни неумолчно звучали. И в музыку веселья вплетались слова грусти, И душа обновлялась — ей дали лекарство… Грегор-виночерпий, принеси вино хану ханов. Чтобы ударил он по струнам своего калама И миру рассказал бы о том, что Пришлось ему изведать за долгую жизнь… Чтобы люди и события, им виденные, Сохранились в памяти людей, Хотя о многом виденном говорить трудно… Не бойся злодеев, Смело коли их своим каламом, Каламом, что убивает злодеев, как молния убивает змей и скорпионов! И будет тебе слава навеки…

Так пел Мир-Али с неожиданным юношеским пылом, пел то, что сложил сам, когда ему было восемнадцать лет. Он тогда бывал в этом доме и полюбил бойкую умницу Фирюзу, дочь Авеза, ставшую верной женой и родившую ему двух сыновей и трех дочерей, — младшую из них он привез сегодня к деду…

А после того как спели эту песню дружбы и любви, все присутствующие пожали друг другу руки и разошлись…

4

Все в конце концов закончилось веселой песней и примирением — как вы понимаете, Мадат? — спросил мистер Седжер после того, как они погасили свет в отведенной для них комнате.

Мадат уже лег, ему не хотелось разговаривать: и выпито было немного, и стыдно было за неловкость, совершенную им и его иностранным приятелем в этот вечер. Англичанину, видимо, не давали спать эти же чувства, и он слонялся по комнате. А так как она была невелика, он все время маячил перед глазами Мадата, и когда попадал в полосу лунного света, который вместе с тишиной и покоем струился в узкое длинное окошко, его шелковая полосатая пижама блестела.

Встав перед окном, он заслонил его, в комнате стало совсем темно. «Уснуть бы сейчас», — с тоской подумал Мадат. Но англичанин продолжал разговаривать:

— Полумесяц на минарете, полумесяц на небе, и какая мудрая тишина кругом!.. Люблю мусульманство: оно не требует чрезмерных добродетелей на земле, а блага, которые оно обещает в раю, — это все земные, чувственные наслаждения. Но я, признаться, впервые вижу на Востоке — и на таком подлинном Востоке, как здесь у вас, — чтобы мусульмане садились за один пиршественный стол с неверными… А здесь — и армяне и русские. И эти речи… А кто этот учитель, который рассказывал малоправдоподобную историю о Грибоедове, возомнившем себя дипломатом?

— Мир-Али, ближайший родственник нашего хозяина, муж его дочери, преподаватель русского языка в городском училище.

— О том, что в России множество беспокойных людей, я знал, но чтобы попадались такие…

Мадат сонно зевнул и ничего не ответил.

— Вот этот ваш зевок, Мадат, был притворный зевок, — со смешком сказал англичанин.

— Почему притворный? — удивился Мадат. — Мне правда хочется спать.

— Вам не хочется со мной сейчас говорить, так как вы чувствуете себя передо мной виноватым, вот что, — сказал англичанин, приблизившись к кровати Мадата и полосато-белым столбом возвышаясь над ним.

— Я? Виноватым? Нисколько.

— Пустяки, пустяки… Вы злы, смущены, мне все понятно. Вы обещали, что приведете меня в кружок просвещенных мусульман, с которыми можно установить отношения…

— Это все Гафиз, уверяю вас, мистер Седжер, — это все он мне наговорил.

— Мистер Гафиз — это не более как взрослое дитя. У него ангельская, невинная душа. И почему у такого демона, как этот живущий при мечети старик, родился такой ангел — это загадка. Во всяком случае, вы неверно сделали, что вполне доверились этому дитяти Гафизу, неспособному отличить собак от волков, за что, несомненно, он пострадает в жизни. Ну, а мне следовало со святым недоверием отнестись к вашим знакомствам. Не надо хмуриться, Мадат, давайте лучше разберемся в бабушкином наследстве, как сказал молодой вор, залезший в чужую кладовую.

— Какая еще бабушка? — настороженно спросил Мадат.

— Вы не уловили оттенка моей речи, вы недостаточно владеете английским языком. О бабушке речь будет потом… Этот старик оружейник… вы давно его знаете?

— Давно, но не очень хорошо.

— Если вы скажете ему, что мне захотелось поохотиться на этих козлов, — это, кстати, наверно, так называемые безоаровые козлы, а у меня, в моей коллекции, они представлены неважным экземпляром, — он поверит, что речь действительно идет об охоте?